Гаянэ Степанян 
Книга аэда

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=64770501
«Книга аэда / Гаянэ Степанян»: Эксмо; Москва; 2021
ISBN 978-5-04-112003-0 
Аннотация

В Кэлидарре, одной из возможных вселенных, при необъяснимых обстоятельствах пропали без вести четыре великих аэда. Дознаватель Олдер Мао расследует загадочные исчезновения: они выглядят частями одной мозаики, хотя их разделяют годы. Ведь все четверо пропали, изучая одни и те же руны.
Нити расследования приводят Олдера в столицу древнего мира Ксантию и там обрываются. Кто или что стоит за исчезновениями мастеров аэдического искусства – другие аэды, логики, стратеги? И существует ли связь между пропажами великих аэдов и гибелью старшего брата самого Олдера Мао?

Гаянэ Степанян
Книга аэда

За семь лет до конца эпохи Защитницы

– Приветствую вас, дорогие радиослушатели! С вами «Загадки истории»! Сегодня гостем нашей студии мог бы стать великий мастер аэдических искусств, профессор университета имени великого стратега Каоры Риццу господин Тарус Силлагорон. К сожалению, аэды и логики еще не нашли способа примирить электричество и руны, поэтому интервью у нашего гостя мы взяли заранее. Ответы господина Силлагорона зачитает заслуженный диктор Антариона господин Румель Даир.
– Доброе утро, уважаемые радиослушатели! Я свидетельствую, что стенограмма точна и каждое слово принадлежит великому аэду! На время беседы прошу забыть, что меня зовут Румель Даир. Представьте, что вы слышите голос господина Силлагорона.
– Сегодня мы вспомним человека, о котором, казалось бы, известно все. Речь пойдет о величайшем царе древности, открывшем рунно-портальный способ перемещения и объединившем Шесть миров в единое царство! Ни одна историческая личность не вызывала столько споров в самых разных областях человеческой мысли – от науки до этики! Конечно же, вы поняли, что я имею в виду царя Древнего Ульма Вальдераса Сакхару!
– Если верить результатам социальных исследований, Вальдерас лидирует в рейтинге самых известных людей Шести миров. Он более узнаваем, чем крупнейшие политики нашего времени. Но, хотя биография и наследие Вальдераса изучены досконально, этот человек оставил загадки, которые мы до сих пор не разгадали.
– Например, место захоронения?
– Место захоронения?! Да мы даже не знаем, было ли оно! По легендам Шестимирного Ульма, Вальдерас не умер, а ушел через один из ксантийских порталов. Древние верили, что великий царь вернется в конце последней эпохи Кэлидарры, одной из возможных вселенных. И вера в это оказалась настолько сильна, что после его исчезновения на протяжении всей человеческой истории находились люди, уверявшие, будто во сне стали свидетелями возвращения царя!
– Эти сны… Они же все как под копирку, одинаковые…
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

– Поздравляю с назначением в Сариссу! – Первый амир ульмийского царя Нардха Сакхары отвел новоиспеченного наместника в пионовый павильон под предлогом последних распоряжений.
И амир, и наместник были опытными царедворцами: со стороны казалось, что они безмятежно радуются высокому назначению.
– Давай к делу! Хочу скорее покончить с неприятными вопросами, – почти шепотом ответил наместник, сорвав пышный пион.
– Даэрра родила мальчика. И нравится или нет религиозным фанатикам, в его жилах – царская кровь. Ребенка необходимо спасти. Царь распорядился оставить его в Заречной роще близ храма, – скороговоркой пробормотал амир, по-прежнему радостно и широко улыбаясь и одобрительно похлопывая наместника по плечу.
– Там же, кроме тесситов и кабанов, никого… – Наместник оторвал розовый лепесток пиона и проследил, как он медленно опустился на деревянный настил павильона.
– На то и расчет. Нардх не смеет нарушить царское слово. Но, сам понимаешь, шансы выжить у царевича ничтожны. – Амир улыбнулся еще шире и поднял правую ладонь в благословляющем наместника жесте.
– По-моему, ты усложняешь. Вели оставить его в Ладони Неназываемого, но Многоименного, и его заберут тесситы. Царевич выживет без риска для нас. – Головка пиона лысела в пальцах наместника, лепестки падали один за другим.
– А как мы его заберем у тесситов, если понадобится царская кровь? Ты слышал, чтобы они хоть раз вернули то, что взяли? Нет, как только Вальдерас окажется в Ладони, нам придется забыть о нем, все равно как если бы его затоптали кабаны. – Рука амира опустилась на рукоять церемониального меча.
– Как-как ты его назвал? – Наместник даже забыл про пион.
– Не я. Мать. Она сказала, что так хотел его отец…
– Ну, если отец… Кто мы такие, чтобы не подчиниться воле царя, пусть даже и сингварского. Значит, Вальдерас. Прикажи оставить его в пяти ленграх к северу от Заречного храма. Чем дальше от тесситов – тем спокойнее. – Наместник отбросил ощипанный цветок, склонил голову в знак благодарности, развернулся и скорым шагом пошел прочь.

Часть I

Цена Ксантии

Одна из возможных вселенных состоит из шести миров: Антарион, Ханшелла, Мильгена, Карагор, Сандим, Нарендис. Находятся ли они в едином космосе? Известно лишь, что законы дхарм всюду одинаковы и делятся на три группы: субъективные (их изучают и используют аэды), объективные (изучают и используют логики), трансзаконы (непонятные, используют только стратеги).
Из конспекта первой лекции Альтирэ Дорран по «Введению в аэдическое искусство» студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Не по-осеннему погожий тайный канорт стоял над Сайтэррой. Господин Агнеда Руквола, почетный профессор различных университетов пяти миров и просто профессор антарионского университета имени великого стратега Каоры Риццу, не помня себя от ярости и разочарования, спешил к игорному дому «Удача в кармане». Витрины отражали закат, гудели электро- и паромобили, под уже желтеющими липами бульвара прогуливались парочки, наслаждаясь последним теплом.
Дойдя до игорного дома, Агнеда уставился на вывеску так, словно видел ее впервые: «Удача в кармане»… Какая ирония! Еще полгода назад он не сомневался, что да, удача и в самом деле в кармане, наконец-то звезда его взошла, и он, сделав величайшее открытие, без труда найдет финансирование на дальнейшие исследования! В университете имени великого стратега Каоры Риццу отгремело чествование, на котором зачитывали поздравления от известных людей, начиная великими аэдами и заканчивая самим президентом! Казалось, из желающих дать денег, чтобы войти в историю антарионской науки, должна была выстроиться очередь. Но столь осязаемый вчерашний успех сегодня вспоминался как осадок полузабытого утром сна.
Влетев в игорный дом, Агнеда, скользнув рассеянным взглядом по безвкусно стилизованным под эпоху Начала Шестимирной Конвенции тяжелым гардинам и обитой шелком мебели, направился к одному из столов на массивных львиных ножках. Его там уже ждали.
– Всё напрасно! – выдохнул Агнеда. – Пока у власти Серый Тиран, наука так и будет стоять с протянутой рукой!
– Тише! Будешь так кричать, у тебя проблемы прибавятся, а не деньги. – Оруба Матар был, как всегда, рассудителен: Агнеде даже иногда казалось, что друг детства стал аэдом вовсе не по призванию, а только ради дружбы.
– Тише?! Если здесь есть те, кто работает на службы, – Агнеда прокричал в зал, обращаясь к несколько смущенным таким шумом посетителям, – передайте этим ничтожествам, что Руквола использует портрет президента Кольдера Аддара и его приспешников как мишень в тире!
– Может, выпьем? – вкрадчиво предложил рассудительный Оруба. – Сейчас нам нальют отменного ханшелльского. Посидим, поговорим, что-нибудь придумаем…
– Например?! – Агнеда и не собирался понижать голос. – В министерстве науки мне объяснили, что на раскопки в Ханшелле денег нет и не будет! Что я должен, как последний прожектер, открыть денежный сбор в рете! Так и написать: «Подайте денег на зарплату ханшелльским рабочим, потому что по местным законам Агнеда Руквола сам копать не имеет права, хотя готов! Бесплатно!» Мне всего лишь надо оплатить клятых рабочих!
– Заказывай выпивку, а я попрошу универсалов позвонить Лис.
– Ни один фонд, ни одно правительство, ни одно министерство, ни одна сволочь не сочла нужным дать денег на уже доказанное открытие! Туда надо просто приехать с лопатой! И ведь еще полгода назад – столько обещаний, столько предложений! А как дошло до дела… – не унимался Агнеда, уже садясь за столик к затихшим приятелям, которые предпочли бы притвориться, что вовсе его не знают. – У одних бюджет уже расписан, у других нет бюджета и самим бы кто подал, третьи не уверены в коммерческом успехе и не готовы так рисковать!
Он швырнул на зеленое сукно игорного стола увесистую папку.
– И теперь это можно спустить в нужник, потому что другого применения нет!
– А ты думаешь, Вальдерасу было легче, когда он рунный принцип открывал? – робко попытался кто-то разрядить обстановку.
Уловка удалась: Агнеда всегда включался в любые разговоры о своем кумире. Вот и теперь он ухмыльнулся:
– Господа, ваши данные устарели! Теперь открытие рун модно объяснять помощью Шести! Если б не они – он бы ни одной руны не открыл!
Официант наполнил шумному гостю бокал.
– За вас, господа! И за проныру Вальдераса, обдурившего Шесть!
Агнеда залпом опустошил бокал. Он смотрел на раскрасневшиеся от вина лица, но мыслями был не здесь. «Прости меня, Вальдерас, прости меня, мой кумир, что я непотребно использую твое имя на потеху невеждам и бездарям. Ты отчаянный поэт и мудрый воин… Но как, как в твою голову пришла мысль о рунах? К кому обращался ты в своих молитвах, светловолосый царь смуглых ульмийцев?! Ты, такой же временный сгусток дхарм, как и любой из нас, как ты понял, куда устремиться мыслью и чувством?»
Агнеда осушил еще бокал, и еще. Давние сомнения, тенями скользившие по горизонту мысли еще со студенческих времен, гонимые разумом многие годы, вновь набирали силу и плоть… Как Вальдерас совершил невозможное?! Как Агнеде совершить невозможное?!
Его отвлекло прикосновение точеной мраморно-белой руки…
– Лис?
– Я была неподалеку по делам… Мне универсалы позвонили. Не вышло?
Агнеда коротко кивнул.
– Ты ведь знала, что так и будет, когда предупреждала, что разрыв с Альтирэ дорого мне обойдется?
– Я знала, что с ней поток дхарм очень быстро принес бы тебя к Ксантии.
– Но как?! Альтирэ – невероятно талантлива, однако она всего лишь мастер аэдических искусств нашего университета, она не состоит ни при одном министерстве, а связей у нее столько же, сколько у него! – кивнул он в сторону официанта.
– У него, может, даже больше… – улыбнулась Лисантэ. – Но есть второй поток, и мы сейчас в нем. И… Я не знаю, ничего подобного в жизни не испытывала, но он как будто устремлен за пределы всего известного, куда-то, что не постичь…
– А Ксантия? Он принесет нас к Ксантии?
– Я не знаю, Агни. Но ты совершишь нечто непостижимое…
Нечто непостижимое… Он закрыл глаза. Лис хоть и одаренный стратег, но все же влюбленная женщина: может, и нет никакого потока, а она просто пытается его ободрить. Нет, не его дело доверяться потокам и выискивать лучший. Он великий Агнеда Руквола, он аэд, в его власти менять карту течений, а не выбирать между ними. Что ты сделал невозможного, Вальдерас, что не смог сделать никто после тебя?!
Почти непроизвольно, почти не отдавая себе отчета в своих фантазиях, он представил древний альгирдовый портал Ярмионского храма и каждую руну Шести на его окружности. Впериваясь в них внутренним взором, Агнеда сосредоточился на безграничном отчаянии и безумной надежде. «Шесть! Ни один аэд, начиная с первого, не взывал к вам! Мы свергли ваших халитов, мы отказались приносить вам жертвы, мы правили Шестимирным Ульмом, пока не опьянели от собственной власти! Ни логики, ни вы не осилили бы нас – только внутренний червь, подтачивающий основания нашего здравого смысла и чувства реальности… Но сейчас, Шесть, я, ваш давний, ваш страстный враг, оспоривший у вас право распоряжаться движением дхарм, я призываю вас к перемирию…»
– Молитва, меньше всего походящая на моление… Я бы даже назвал ее высокомерной, если б не ваше отчаяние, господин Руквола.
Агнеда вздрогнул от неожиданности и открыл глаза. За столиком сидел незнакомец с настолько невыразительной внешностью, что восстановить в памяти черты его лица не получилось бы, стоило отвернуться. Пожалуй, такое лицо вообще можно было назвать двухмерным пятном, если бы не слепяще яркие, альгирдово-зеленые зрачки.
Лисантэ и обычно рассудительный Оруба смотрели на незнакомца так же ошарашенно, будто тоже не понимали, как он появился.
– Вы ведь осознаёте, что неудача постигла вас вовсе не из-за Серого Тирана! – невозмутимо продолжил тот. – Вы же сами отказались от очевидного пути до Ксантии, хотя дхармы вас туда несли задолго до вашего рождения. Вы играете с потоками, природу которых не постигли, и надеетесь произвольно менять начертания вселенной, минуя последствия?
– Я не понимаю… ни кто вы, ни что хотите сказать…
– Я… я турист. В Антарионе проездом. И я зашел сыграть. Это ведь игорный дом?
– Так играйте!
– Я за вашим столиком, господин Руквола. И играть намерен с вами.
– А я не намерен! Найдите других, – грубо отрезал Агнеда.
Незнакомец привстал и, нагнувшись над столиком, вкрадчиво прошипел в ухо Агнеде:
– Но звали-то меня – вы… Портал Ярмионского храма, руны Шести перед мысленным взором… – И, снова усевшись, он уже громко, так, чтоб все слышали, добавил: – Соглашайтесь, господин Руквола! Пути в Ксантию неисповедимы!
– Агни, это опасная затея, – шепнула Лисантэ. – Пойдем домой.
– У меня тоже дурное предчувствие, – присоединился рассудительный Оруба. – Пожалуйста!
Агнеда колебался. Незнакомец устремил на него пронзительный альгирдовый взгляд:
– Еще и вправду не поздно отказаться, господин Руквола. Но тогда забудьте про Ксантию. Ее течение продолжит свой ток уже без вас. Спросите у нее, она подтвердит! – кивнул он на Лисантэ.
– Со мной обычно никто не решается играть: я могу чаровать, не открывая рта. – Агнеда в последний раз попытался вырваться из иррационального потока дхарм, в который погружался.
– Чаруйте сколько угодно, хоть с открытым ртом, хоть с закрытым! Ставка?
– Тысяча талерионов.
– А вы на разгон, как я погляжу, вообще времени не тратите?! – Незнакомец уверенным движением встряхнул в зажатых ладонях кости.
Сердце обычно рассудительного и спокойного Орубы Матара заныло от режущего предчувствия, но он зачарованно следил за правой рукой незнакомца: на указательном пальце в неровном свете свечей поблескивал перстень. «Какой зеленый камень, – подумал Матар, – словно альгирдовый… Ерунда, нет, конечно. Может, и не камень вовсе, а шутка ювелира, отполировавшего бутылочное стекло?»
Игра накалялась. Деньги переходили из рук в руки, ставки росли. Вокруг играющих собирались любопытствующие. Удача все чаще отворачивалась от аэда. Он проиграл уже сбережения, дом и библиотеку, которую собирал всю жизнь…
– Мне больше нечего ставить. У меня есть только это, – Агнеда указал на увесистую папку с проектом археологических исследований.
– Шесть нуждаются не в бумагах, а в жертве, господин Руквола. Вы отказались от их дара – и теперь должны заплатить.
– О чем вы?
– Ну подумайте сами! От кого вы отказались? Ради кого? Вы же знаете, как нарушили ток дхарм и, следовательно, что нужно делать, чтоб его восстановить. Если вы устремлены в Ксантию, конечно…
– Лисантэ? – сам не до конца понимая значения слов, спросил Агнеда. – Я… Мне ЕЕ поставить?
– Ставка принята, – торжествующе ухмыльнулся незнакомец. – Ну, посмотрим, примут ли ее Шесть… – И по зеленому сукну покатились брошенные им восьмигранники, мелькая чертами рун Шести…
Подобного еще не случалось в почтенном игорном доме «Удача в кармане». Подобного вообще не случалось ни в одном игорном доме Сайтэрры с тех пор, как в Антарионе отменили рабство.
– Вы оба не в себе! Ставка незаконная, просто невозможная ставка! Остановитесь, или я вызову Саргат! – Растеряв всякую рассудительность, Оруба, как умел, скрывал переполнявшую его иррациональную жуть.
– А я полагаю, – невозмутимо ответил незнакомец, – это должна решать дама. Если она согласна, то на что вам жаловаться?
Лисантэ хоть стала бледнее, чем обычно, но оставалась как будто спокойна.
– Я согласна, – шепнула она.
– Лис?! – возразил было Оруба.
– Не смей вмешиваться, – и в ее голосе прозвучало нечто, заставившее Орубу отступиться.
В зале столпились уже все посетители игорного дома из всех корпусов: не только аэды, но и логики, и универсалы. Никогда столько людей не собиралось в корпусе аэдов. И никогда не стояло такой тишины. Удар об стол падающих костей…
– Вы проиграли, господин Агнеда, – улыбнулся незнакомец, – теперь вам и в самом деле нечего ставить. Госпожа Лисантэ?!
Он встал и в мертвой тишине направился к выходу. И хотя Оруба очень плохо осознавал происходящее, ему показалось странным, что шаги незнакомца совсем не слышны. Лисантэ вышла вслед.
Шесть сказали свое слово.

Агнеда не знал, сколько прошло часов или дней. Опустевший дом уже не принадлежал ему, но новый хозяин не объявлялся. Кураж прошел – и Агнеда уже и сам себе не мог объяснить, что за блажь ударила ему в голову призывать Шесть. С кем он пытался встать вровень, кому и зачем бросал вызов?
Всех, кто ему был дорог, он потерял. Даже Оруба наотрез отказался иметь с ним что-то общее и искал подходящие вакансии в других университетах. Лисантэ ушла с человеком, имени которого он не знал.
Короткий звон дверного колокольчика прервал безрадостные размышления Агнеды. Аэд бросился к входной двери, не помня себя от надежды: неужели она решила вернуться?!
На пороге и в самом деле стояла Лисантэ. Он впился взглядом в знакомые черты, тщась прочитать ее мысли, пытаясь понять, какими словами затронуть дхармы ее души… Но лицо любимой женщины, как маска, было безучастным и отрешенным, ни тени чувства не лежало на нем.
– Отправляйся в Ханшеллу. Раскопки предполагаемой Ксантии оплачены, формальности улажены, тебе не о чем беспокоиться. Дом по-прежнему твой, и деньги твои ему не нужны. – Голос ее звучал так чуждо, как будто говорил другой человек, незнакомый и равнодушный, словно не она страстно любила Агнеду, словно не он поставил ее на кон …
– Лис, мне не нужна Ксантия такой ценой, мне ничего не нужно от него! – и уже мысленно добавил, заговаривая ее, как руну: «Просто вернись ко мне, потому что ночи и дни без тебя исполнены тоски и холода, потому что, хотя смыслом жизни моей любовь никогда не была, она была светом, смысл озаряющим, и без нее мрак покрывает часы и дни моего существования…»
– Уже ничего не исправить. Но! – Ее лицо стремительно приблизилось к его, и на несколько мгновений он узнал свою Лис. – Сделай так, чтобы не напрасно! Найди Ксантию! И да направит тебя в твоем пути Вальдерас! Свет порождает Тени, но не Тени – Свет! Не перепутай их! Это самое важное! – И лицо ее стало снова безжизненной копией прежней Лисантэ. – Мне пора.
– Куда? Зачем ты уходишь?
– Чтобы ты нашел Ксантию.
Она уходила, не оборачиваясь, легким беззвучным шагом по опавшим листьям, безжалостно и навсегда, как уходит женщина, единственно дорогая во всех возможных вселенных.

Тайны дома Биард

Первая лекция Рукволы была самой короткой и самой бредовой в моей жизни. Я учился на первом курсе. Госпожа Дорран еще не уехала в Ярмион и читала «Введение в аэдическое мастерство». Но за пару дней до случившегося в «Удаче в кармане» она заболела, и ее заменял Руквола. Он вошел в аудиторию, чудной, взъерошенный, и начал говорить. Вот мой конспект:
– С эпохи Вальдераса аэды нас учат, что мир состоит из потоков дхарм, которыми правят сильные сердцем. С эпохи Аверунны логики нас уверяют, что мы можем объяснить природу каждого потока. Отлично! Но кто есть мы сами?! Кто мы?! Кто я?! Без внятного ответа на этот вопрос мы остаемся лишь потоками дхарм, подчиняющихся глобальному току. Каждый из нас лишь играет в спектакле одной из возможных вселенных, но не живет в ней! Здесь нет живых! Вас нет! И меня – тоже нет! Никого нет! Только потоки дхарм, текущие по предопределенным не нами законам!
Потом он спросил меня про типы взаимодействия с дхармами. Я ответил, что вот, три типа: логики, аэды, стратеги. Он обрадовался, как будто я руну Шести при нем зачаровал:
– Так вы уже типы взаимодействия различаете?! Молодцы! Госпожа Дорран хорошо с вами позанималась! Отдыхайте!
Так лекция и закончилась…
Из письма Риама Фельтауза, студента четвертого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу, мемуаристу Давросу Мао. 

Над Сайтэррой кружил снежок. Город шумно погрузился в предпраздничную суету накануне ночи перед первым днем саоррана, и только улочки аэдического квартала оставались тихи. Мимо двухэтажных домиков, каменных и деревянных, построенных в последние три века, неспешно прогуливался человек. Он любил эту часть города: ни слепящих рекламных вывесок, ни многоэтажных домов; лишь редкие пыхтящие паромобили напоминали о победе эпохи Аверунны над эпохой Вальдераса.
Прохожий с наслаждением ступал по свежайшему снегу и ничуть не жалел о том, что оставил электромобиль в квартале по соседству, а не доехал до нужного адреса.
Наконец показался дом, который было невозможно не узнать: рету заполонили фотографии студентов аэдических университетов всех Шести миров на фоне этих стен.
Прохожий уже поднялся на трехступенчатое крыльцо, когда во внутреннем кармане куртки завибрировал телефон. Посмотрев на отобразившийся номер, он поспешно поднес трубку к уху и услышал взбудораженный мальчишеский голос:
– Я очень тебя жду, возвращайся скорее! Я разложил «Тайны дома Биард», но, честное слово, не подсмотрел ни карты!
– Олдер, после встречи я сразу к тебе! – тепло ответил человек. Какое счастье, что дхармы одной из возможных вселенных складываются так, что в вашем узоре жизни есть место для тринадцатилетнего брата!
Человек дернул несколько раз за шнурок входного колокольчика. Дверь открыл мужчина лет сорока. В его темно-русых волосах уже пробивалась седина, но осанка и стать свидетельствовали о здоровом образе жизни; можно было бы сказать, их владелец выглядит молодо, если бы не усталость, которую излучали глаза.
– Здравствуйте, господин Матар, – обратился звонивший. – Даврос Мао. Я договаривался с вашим секретарем о встрече.
– Добрый вечер, я не забыл, проходите, – гостеприимным жестом хозяин указал на прихожую. – Здесь вы можете оставить куртку и разуться.
Войдя, Даврос с интересом огляделся.
– А интерьер сильно изменился с тех пор, как здесь жил господин Агнеда Руквола?
– Нет, почти нет. Мы вместе росли, и вкусы у нас выработались очень схожими. Мне ничего не пришлось здесь менять, чтобы чувствовать себя дома.
– Я бы хотел сделать несколько фотографий для своей книги, если не возражаете…
– Нет, что вы! Но если у вас не наша аэдическая устаревшая техника, придется дождаться конца праздничной недели. Я как раз отбуду в предполагаемую Ксантию и никоим образом не повлияю на ваш фотоаппарат. Я предупрежу горничную, она все приготовит для съемок.
– А это правда, что вы впервые посетите предполагаемую Ксантию?
– Правда, – нахмурился Оруба. – Ксантия много могла бы мне дать как ученому, но она слишком много отняла у меня как у человека.
– Возможно, на некоторые мои вопросы вам не захочется отвечать. Но я биограф, не журналист. Этика моей профессии требует быть адвокатом своего героя, а не его прокурором. Ни единым словом я не очерню господина Рукволу.
– Очернить черное? – усмехнулся Оруба. – Право, пустой страх. Даже биографы не могут назвать черное белым, и это особенно касается господина Рукволы.
– Вы не можете простить ему госпожу Лисантэ?
– Вы уже неплохо осведомлены… Но начинать, надо, наверное, не с нее. А с Альтирэ Дорран. Вам о ней, конечно, известно?
– Первая жена господина Рукволы, сама одаренный аэд? Да, разумеется! Мне говорили, что вы поддерживаете с ней связь…
– Да, мы втроем дружили со студенческой скамьи. Если кто и мог сравниться с Агнедой в таланте, так это она. Поэтому я не поверил, узнав, что Агнеда подал на развод из-за какой-то художницы. Правда, познакомившись с Лисантэ, я понял… Но за Альтирэ все равно было очень обидно: без нее Агнеда не нашел бы предполагаемую Ксантию, а вся слава досталась ему одному.
– Но поссорились вы с ним не из-за госпожи Дорран?
– Без неприятных разговоров не обошлось, конечно… Альтирэ мне как сестра. Но жизнь есть жизнь, никого не заставишь любить насильно. Она уехала домой, в Ярмион. Сейчас преподает там. Обязательно навестите ее: она единственная из двух жен Агнеды, которая вам расскажет, что такое жить с гением.
– А госпожа Лисантэ?
– Исчезла.
– Я очень надеялся, что, вопреки слухам, вы с ней общаетесь. Без ее рассказа биография господина Рукволы будет неполной.
– В ту ночь… Я выбежал за ней на улицу, увидел отъезжавший электромобиль, но номера не разглядел. Через пару дней ее сестра обратилась в девятое отделение Саргата, а через неделю дознаватель сообщил, что госпожа Лисантэ Руквола написала заявление с просьбой прекратить розыск и не сообщать никому о ее местонахождении. Так что… Уже три года как я ничего не знаю о судьбе Лисантэ. Извините.
– А вы можете что-то рассказать об отношениях господина Агнеды Рукволы и господина Мортена Транаса? Я ничего не нашел о них. И даже не смог выяснить, были ли у них общие знакомые.
– Рукволы и… какого господина? Не исключаю, что это какой-то новый приятель Агнеды, я вообще ничего не знаю о круге его общения после ссоры… И чем вас этот господин заинтересовал?
– А вы не знаете? Это он финансировал экспедицию господина Рукволы, которая обнаружила предполагаемую Ксантию. Он действовал через посредников, а не перевел деньги напрямую. И мне не удалось выяснить о нем ничего, кроме имени. Но я могу точно сказать, что самое позднее, когда могло состояться их знакомство, если они вообще были знакомы лично, это в ту ночь, когда вы еще общались с господином Рукволой. Ведь информационное письмо с предложением финансирования пришло в университет на следующий день после игры.
– Нет, когда мы общались с Агнедой, я не знал никого с таким именем… – Оруба Матар стал еще более задумчив и мрачен. – Я устал сегодня, давайте продолжим, когда вернусь из Ксантии. Я расскажу про наше детство и постараюсь ответить на ваши вопросы: я не в силах уважать Агнеду после его выходки, но и не признавать его гений тоже не могу. Биография таких людей обязана быть описана во всей полноте их величия и низости.

* * *

Праздники отшумели, и Даврос снова стоял на пороге дома, когда-то принадлежавшего Агнеде. В этот раз он не стал тратить время на прогулки: уж очень силен был мороз.
Дверь открыла горничная.
– Даврос Мао, биограф, – представился он. – Господин Матар должен был предупредить обо мне, я пришел пофотографировать.
– Здравствуйте, господин Мао. Господин Матар просил передать вам это письмо, – и девушка протянула Давросу конверт, лежавший на комоде.
Бумага обожгла ему руки. Он поспешил в гостиную, где они беседовали с бывшим другом Агнеды неделю назад, и торопливо достал исписанный лист.

* * *

«Здравствуйте, господин Мао! Перед отъездом я много размышлял о нашем разговоре: хотя это вы пришли ко мне за сведениями об Агнеде, но, по сути, не я вам, а вы мне открыли много нового. У меня предчувствие, что мы уже не встретимся, поэтому я счел очень важным написать о том, о чем не решился рассказать.
Итак, три года назад Агнеда открыл Ксантию. Наверное, я стал единственным мастером-аэдом, который проигнорировал это событие. Я не хотел замечать открытие Агнеды. Оно стоило мне слишком дорого. Он же искал примирения: писал письма, приглашал поехать вместе на раскопки, просил своих секретарей писать и звонить моим, приходил к моему дому (тогда я жил не здесь).
Ровно два года назад, вечером, накануне первого дня саоррана, горничная сказала, что со мной безотлагательно желает поговорить старший дознаватель 9-го Сайтэррского отдела Саргата. Я очень удивился, конечно, но отказать во встрече такому посетителю не мог. Дознаватель сообщил, что Агнеда Руквола пропал без вести в ночь после возвращения из предполагаемой Ксантии при очень странных обстоятельствах, и расспрашивал о его последних научных изысканиях. Но что я мог сказать, кроме того, что уже год как прекратил с ним всякие отношения?! Тогда дознаватель попросил меня проследовать в дом Рукволы. Там мне показали кабинет. Дознавателю даже не пришлось пояснять, на что обратить внимание: письменный стол, который я знал со студенческих времен, верный спутник Агнеды с самого начала его пути аэда, стал почти неузнаваем. Дубовая порода столешницы преобразилась в альгирд. Я не знал, как объяснить дознавателю природу возможных штудий Рукволы, которые привели бы к такой метаморфозе дерева.
Дознаватель показал мне статью, которую Агнеда начал в ночь своего исчезновения. Я обрадовался, надеясь найти ключ к произошедшему со столом, так как не сомневался, что и исчезновение Агнеды, и появление альгирда связаны с какими-то новыми изысканиями моего бывшего друга. Но статья была прервана на полуфразе и завершалась руной Жнеца, известной еще как руна Всадника. Я ожидал увидеть в работах Агнеды любые руны, даже самые фантастические, только не ее. К чему и зачем Агнеда написал руну, отражающую несуществующий узор дхарм в нашей одной из возможных вселенных, я даже и предположить не мог, тем более растолковать эту странность дознавателю.
Так мое участие в расследовании исчезновения Агнеды закончилось. Следствие не прилагало усилий в его поиске: со студенческих времен Агнеда имел репутацию политически неблагонадежного участника оппозиционных акций, и даже слава великого ученого в Шести мирах нашей одной из возможных вселенных не искупила эту его вину в глазах антарионского правительства. Даже, скорее, наоборот, усугубила ее: его мнение стало слишком уважаемым в среде студентов и могущественных аэдов, и это делало Агнеду опасным. Дело закрыли и опубликовали резолюцию о том, что великий мастер аэдического искусства, почетный профессор аэдических университетов пяти миров и профессор Сайтэррского аэдического университета имени великого стратега Каоры Риццу, Агнеда Руквола намеренно скрылся, используя неизвестные руны, чтобы не выплачивать огромные игорные долги.
Но я не могу успокоиться до сих пор. В моих глазах он не заслуживает никакого прощения за то, что сделал с Лисантэ. Но я убежден, что с исчезновением Агнеды как-то связана Ксантия. И мне совестно из-за того, что я не изучал ее вместе с ним. Возможно, если бы я был рядом, то спас бы Агнеду от чего-то темного, потому что всю нашу жизнь, с самого детства, я всегда был рядом! Я не смог его защитить от него же самого лишь однажды – той ночью в «Удаче в кармане».
Я уверен, что исчез он не по своей воле: Агнеду можно обвинять во многом, но только не в бегстве от трудностей, долгов и кредиторов. При всей своей низости он не оскорбил бы свое великое мастерство столь трусливыми целями. Да, мы не были друзьями в последний год! Да, у меня не было перед ним ни одного обязательства! Да, возможно, он получил то, что заслужил! Но все же, все же, все же…
Я надеюсь найти в Ксантии ключи к исчезновению моего… моего падшего, но все же брата. И опасаюсь, что Ксантия меня не отпустит.
Ах да. Я вспомнил: у того человека, которому Агнеда проиграл Лисантэ, был перстень, я поневоле обратил на него внимание, потому что никак не мог понять, что за камень вставлен в оправу. Я не уверен, но этот камень и альгирд очень схожи.
Если я исчезну, как Агнеда, прошу, покажите это письмо дознавателям Саргата.
С уважением,
великий мастер-аэд,
почетный профессор Сайтэррского аэдического университета имени великого стратега Каоры Риццу
Оруба Матар».

* * *

Эти выходные братья решили провести дома: стоял крепкий мороз. Олдер погрузился в чтение очередного детектива, подаренного теткой на праздники, а Даврос впервые за неделю включил визор.
Новости, как всегда, начинались с описания неблагополучия в пяти мирах одной из возможных вселенных, на фоне которых Антарион выглядел единственным убежищем любого здравомыслящего человека от горестей, страданий, инфляции и произвола чиновников. Даврос уже хотел продолжить работу над биографией Агнеды, когда диктор объявила:
– В Сайтэрре при загадочных обстоятельствах пропал без вести великий мастер аэдических искусств, почетный профессор Сайтэррского аэдического университета имени великого стратега Каоры Риццу господин Оруба Матар. По сообщению Саргата, накануне исчезновения пропавший вернулся из предполагаемой Ксантии, которую посетил впервые. Следствие просит всех, кто располагает информацией о местонахождении господина Орубы Матара, сообщать по телефонам, которые вы видите на экране.
Даврос схватил телефон и торопливо, с трудом попадая по цифрам, набрал один из указанных номеров:
– Девятое отделение? Меня зовут Даврос Мао. У меня есть информация, которая может быть полезна для расследования исчезновения господина Матара. Я смогу поговорить с дознавателем по делу сегодня? Да? Отлично, буду через полчаса.
Не замечая удивленного взгляда младшего брата, биограф бросился к столу и сунул за пазуху письмо Матара.
– Куда?! – укоризненно вздохнул Олдер. – Мы же договорились сегодня весь день провести вместе!
– Прости, у меня срочное дело. Но я быстро – на электро туда и обратно. Подай-ка ключи, вон они, на полке. А вечером сыграем в «Тайны дома Биард».
Даврос торопливо накинул пальто и поспешил к лифту. Через пару минут он уже был за рулем.
В этот день мороза испугались не только рядовые граждане Антариона, но и сотрудники департамента благоустройства Сайтэрры. Дорогу покрывала наледь, и даже отличная зимняя резина почти не держала сцепления. Электромобиль едва слушался руля. Вдруг, как будто из воздуха, на дороге появился человек. Даврос мог поклясться, что ему неоткуда было взяться, что улица была пустынна, что это дхармы внезапно решили соткать такой узор. Столкновение казалось неизбежным, хотя Даврос и надавил со всей силы на педаль тормоза. И тогда он вывернул руль вправо.

* * *

Часы тянулись. На улице стемнело. Олдер пытался сосредоточиться на детективе, но ничего не получалось. На столе уже были разложены карточки «Тайны дома Биард»: игра ждала своих поклонников, распутывающих загадку убийства в богатом особняке. Даврос обещал вернуться быстро, а уже почти ночь.
Из прихожей донесся звук отпираемого замка. Ну наконец-то! Олдер бросился встречать брата, но на пороге стояла тетя Ральда. По ее лицу мальчик сразу понял: произошло что-то непоправимое.
– Олдер! – прижала она его к себе и заплакала.
– Где Даврос?
– Было очень скользко, машину занесло, и он врезался в фонарный столб…
Глаза Олдера оставались сухими, лицо застыло. Его взгляд упал на «Тайны дома Биард» – он сам не понимал, из каких глубин души появилась эта убежденность, но точно знал, что гибель брата не была случайностью. И Олдер принял решение: теперь он посвятит свою жизнь разгадке настоящих, а не карточных убийств.

Тень Жнеца

Альгирд – самое загадочное вещество в Кэлидарре, одной из возможных вселенных. Первое письменное упоминание об альгирде встречается в Священном Гальдаре. Это вещество представляет собой кристалл специфического зеленого цвета. Условия зарождения альгирда неизвестны, воспроизвести его в лабораторных условиях не удалось. Свойства: чрезвычайная твердость, не поддается обработке ни одним из известных способов – ни техническими инструментами, ни рунами. Однако во всех Шести мирах в древнейших храмах Шести и храмах Неназываемого, но и Многоименного существуют альгирдовые порталы с нанесенными на них рунами Шести. Их происхождение также неизвестно. В Ханшелле в Затопленном храме на Дарнме сохранилась альгирдовая скульптура ощерившейся собаки в полтора человеческих роста. Ее происхождение и автор неизвестны. По гипотезам исследователей мифологии Древнего мира скульптура символизирует Пса Хранительницы, одной из Шести. Существуют и иные альгирдовые артефакты. В основном это тесситское оружие, ритуальная утварь и доспех, найденные в Заречных храмах. Также дошли сведения из источников всех Шести миров о том, что за два года до начала экспансии Вальдераса в Мильгену (первый покоренный им мир) альгирд светился. Древние связывали это явление с концом эпохи Хранительницы и началом эпохи Защитницы.
Из конспекта второй лекции Альтирэ Дорран по «Введению в аэдическое искусство» студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

– Анализ поэмы Кханка показывает, что текст отражает способ чарования рун! Я могла бы написать работу, подтверждающую вашу гипотезу о том, что Кханк в самом деле был аэдом и, возможно, даже овладел руной Берес. Вот, посудите сами! – и Сафирет вдохнула, чтоб зачитать цитату, пронимавшую ее до глубины души.
Профессор Сайтэррского аэдического университета имени великого стратега Каоры Риццу господин Тарус Силлагорон с удовольствием слушал свою любимую ученицу. Сафирет подавала надежды смелостью и свежестью мысли, хотя подчас профессору казалось, что лучше бы она училась в Литературном институте, а не искала себя в изучении аэдического искусства. Ее поэтическое чутье превосходило научные способности, хотя и они тоже были незаурядны.
Дверь в кабинет профессора приоткрылась, и в проем заглянула секретарь:
– Господин Силлагорон, к вам дознаватель из Саргата.
– Кто?! – удивился было Тарус, но в этот момент дверь окончательно распахнулась, и в кабинет вошел среднего роста темноволосый, коротко стриженный человек. Незнакомец протянул Тарусу раскрытое удостоверение и представился:
– Олдер Мао. Старший дознаватель девятого Сайтэррского отдела Саргата по без вести пропавшим. Я расследую дело об исчезновении профессора Кайримского аэдического университета господина Фельтауза, и у меня есть несколько вопросов к вам. Мы можем поговорить наедине?
– Сафирет, будьте любезны, оставьте нас. – Тарус даже не пытался скрыть досады из-за прерванного разговора. Когда девушка вышла, он обратился к Мао:
– Даже не представляю, чем скромный ученый в сфере древнего аэдического искусства может быть полезен Саргату.
– Ну, право, совсем неуместная скромность для светила Шести миров, – доброжелательно улыбнулся тот. – Собственно, именно ваша известность – одна из причин, почему я сюда пришел.
– А вторая?
– Мне удалось выяснить, что вы лично знали пропавшего, даже вместе учились.
– Мы были не в лучших отношениях: он бессовестно воспользовался моей идеей о влиянии руны Таф на разлив Аретцы в контексте рун Тира и Бехмет…
– Это мне тоже известно. Но боюсь, что помочь в расследовании можете только вы…
– Чем же? И если можно, давайте скорее с этим покончим, у меня еще полно дел.
– Мне почему-то кажется, – загадочно прищурился Олдер, – что в конце нашего разговора вы и сами не захотите возвращаться к своим делам. Итак, напомните, пожалуйста, какой научной проблемой занимался господин Фельтауз в последнее время?
– Он изучал судьбу и аэдическое учение сына Вальдераса, рожденного от жены Карсии, и даже ездил в предполагаемую Ксантию, чтобы пролить свет на некоторые подробности.
– Посмотрите, пожалуйста, эти бумаги. Вот копия статьи, над которой господин Фельтауз трудился в ночь своего исчезновения.
Тарус, едва пробежав текст, с недоумением воззрился на дознавателя:
– Вас действительно интересует научное содержание этой статьи? И каждой руны? Тогда зачем вам я? У Саргата внезапно кончились свои аэды?
– Я хотел спросить вас как человека, знакомого с научными интересами пропавшего, не увлекался ли господин Фельтауз исследованием руны Жнеца?
– Всадника? – презрительно фыркнул Тарус. – Эта руна совершенно бессмысленна, так как отображает невозможные комбинации дхарм. Господин Фельтауз, конечно, подлец, но не шарлатан и подобными глупостями не занимается.
– Значит, вы невнимательно прочитали. Вот, – указательный палец дознавателя уперся в руну в самом конце текста.
Присмотревшись, Тарус с трудом подавил возглас изумления – да, это она, древняя и бессмысленная руна, о которой ходило больше всего легенд и которую изучали только исследователи мифологии времен Вальдераса да шарлатаны, зарабатывавшие на разного рода гаданиях…
– Не может быть… Всадник… Но… Я не знаю, чем это объяснить… – Тарус теперь гораздо внимательнее вчитывался в текст. – Я даже не знаю, как эта руна связана со всем написанным, она здесь совсем лишняя и… и как будто Фельтауз ее взял и приписал просто для красоты, она даже к тексту отношения не имеет! Здесь речь вообще о другом…
– Именно. Не могли бы вы взглянуть на копии работ других ученых?
– Они тоже пропали?
– Просто посмотрите. – Олдер протянул скрепленные страницы.
Тарус листал – и не верил глазам: перед ним были две недописанные статьи, и обе заканчивались совершенно бессмысленно, на полуслове – и приписанной зачем-то руной Всадника.
Одна работа вызвала особый интерес Таруса: по безапелляционности и страстности утверждений он узнал стиль своего великого наставника – Агнеды Рукволы, пропавшего девятнадцать лет назад, через год после открытия предполагаемой Ксантии. В то время сам Тарус еще учился на первом курсе Сайтэррского аэдического университета имени великого стратега Каоры Риццу и даже не надеялся стать мастером-аэдом. Агнеда был легендой при жизни, а уж его исчезновение обросло множеством слухов, мифов и домыслов. Но вот он, Тарус, держит, если верить дознавателю, последнюю статью профессора, которую в публикациях никогда не видел… И в конце этой статьи великого аэда – бессмысленнейшая из всех существующих рун…
Олдер Мао с пониманием смотрел на ошеломленного ученого.
– Обе работы никогда не публиковались, так как не закончены, – пояснил он после некоторой паузы, – но вы ведь наверняка узнали авторов, не так ли?! Вы помните, что с ними произошло?
Тарус только ошеломленно кивнул. Автором второй статьи был лучший друг Агнеды, Оруба Матар, пропавший без вести через два года после исчезновения Агнеды. И теперь – Фельтауз…
– У нас с вами очень схожая работа, господин Силлагорон. Мы ищем и находим закономерности, – сказал Мао, как будто подслушав его мысли. – Только вы их ищете в комбинациях дхарм, рун и чувств, а я – в событиях человеческой жизни. Вы лучше меня знаете пропавших как ученых. Было ли что-то общее в их научных интересах помимо того, что все неожиданно завершили свои труды руной Жнеца?
– Определенно, да, – выдавил из себя Тарус, – только я не уверен, что это поможет в расследовании… Все они изучали аэдическое искусство эпохи Вальдераса, все трое – самые сильные аэды нашего времени, но ведь вам это известно и без меня.
– Профессор, я буду с вами откровенен, хотя Саргат этого бы не одобрил. Во-первых, несчастья с этими уважаемыми людьми всегда происходили во время вечерней или ночной работы, когда они оставались в одиночестве. Во-вторых… насколько я знаю, ведь существуют руны трансформации материи?
– Да, конечно, но это мощнейшие руны, требующие эмоционального резонанса как минимум сотни очень сильных аэдов.
– А теперь представьте, что трансформация произошла без рун и без сотни аэдов. – И в ответ на молчаливый вопрос Таруса дознаватель протянул несколько снимков письменных столов, ничем не примечательных, кроме одной детали: деревянная поверхность столешниц плавно перетекала в какой-то непонятный бутылочно-зеленый материал, природа которого была неясна по фотографии.
– Это альгирд. Как дерево в него трансформировалось, непонятно ни логикам, ни аэдам. Аэды Саргата не обнаружили никаких рун поблизости, а у логиков тем более нет приспособлений, чьими силами можно было бы так преобразовывать материю, даже у химиков.
– Но вы же мне не просто из интереса это говорите? – Тарус прекрасно понимал, что рассказ о подробностях исчезновения Рукволы и Матара, которые Саргат не разглашал столько лет, точно не случаен.
– Как я уже сообщал, мне нужна ваша помощь. Ведь вы также выдающийся специалист по аэдическому искусству эпохи Вальдераса. Я изучил личные дела всех специалистов-аэдов этого направления, которые нашел в базе данных Саргата, и понял, что если кто и способен найти нечто, убившее или похитившее ваших коллег, то только вы. И так как несчастье произошло с ними после визита в предполагаемую Ксантию, я бы очень хотел попросить вас сопроводить меня туда и помочь в расследовании на месте.
– При одном условии. Я отправлюсь не один.
Брови Мао удивленно приподнялись.
– Моя ученица пишет диплом на звание мастера по «Мечу и Мечте Кшартара». Я бы очень хотел, чтобы ее работу сочли достойной, поэтому визит в предполагаемую Ксантию для знакомства с архивами ей точно не помешает.

* * *

Осеннее солнце весело играло на золоченых шпилях стеклянной Сайтэрры. Сафирет любовалась многогранными силуэтами восьмидесятиэтажных зданий районов универсалов и вспоминала свои детские мечтания о величии и славе. С тех пор ей казалось, что она повзрослела. Летом ей исполнилось двадцать шесть, два года назад она с отличием окончила аэдический факультет, стала аэдом и лектором, но детские притязания еще жили в глубине души. И вот теперь, накануне захватывающего путешествия в город, основанный первым аэдом истории посреди жгучей пустыни, эти давние мечты о признании снова напомнили о себе, хотя ей и было немного стыдно за них. «Что за ребячество!» – отчитывала она саму себя.
Их паромобиль подъехал к старинному корпусу Сайтэррского вокзала, в котором размещались рунические порталы. Господин Тарус, скептически посмотрев на Мао, хотел было что-то сказать, но тот его опередил:
– Давайте без счетчика Аверунны. Саргат бы не послал дознавателя-логика расследовать дело об исчезновении аэда. Так что не тревожьтесь, – с ухмылкой добавил Олдер, – ваши руны я не сломаю.
Они переступили округлую черту рунического портала. Господин Тарус взмахом руки повторил в воздухе очертания рун, высеченных по внешнему контуру окружности, и они зажглись в воздухе, словно были вычерчены на невидимой стене. После этого Тарус немного нараспев стал произносить древнеульмийские слова, вкладывая в них всю свою страсть к дорогам, всю несбывшуюся за многие годы мечту о внезапных поворотах пути, открывающих новые виды, об остановках на полустанках и нечаянных встречах, будоражащих сердце… Внешнее пространство пришло в движение. Оно набрало такую скорость, что все слилось в одну тень, и ничего не было видно. Неподвижными оставались лишь зависшие по контуру круга руны, разгоравшиеся все ярче и ярче. Через три минуты руны погасли, а мир, летящий за внешними пределами портала, застыл. Круг, в котором путники стояли, казался тем же самым, но обстановка изменилась – они прибыли на рунический портал предполагаемой Ксантии.

* * *

Всех посетителей, прибывающих через рунический портал, встречал распорядитель предполагаемой Ксантии. Господин Ормузд Горран занимал этот пост с тех пор, как Министерство финансов Ханшеллы решило, что поток археологов, аэдов и просто любопытствующих туристов может неплохо пополнить бюджет.
Человеку непосвященному господин Горран показался бы лишь нелепым и неуклюжим толстяком, вечно занятым расселением посетителей и контролирующим неуклонное исполнение закона Ханшеллы о ведении археологических работ только ханшельскими рабочими за справедливую оплату их труда. Но господин Тарус прекрасно знал о том, что предполагаемая Ксантия уже давно не подчиняется ни законам Ханшеллы, ни предписаниям какого-либо другого мира одной из возможных вселенных. Истинным царем здесь был именно этот нелепый толстый человечек, неуклюже семенящий в сопровождении целой свиты секретарей к их компании и изображающий на безукоризненно выбритом и надушенном лице самую искреннюю радость гостеприимного хозяина. Как господин Горран всегда оказывался рядом с порталом именно в тот момент, когда кто-то прибывал, для Таруса всегда оставалось загадкой.
– Господин Силлагорон, как же мы вам рады! Как давно нашими скромными раскопками не интересовались действительно великие умы, сияющие, как лучи благодатного солнца на снежных вершинах Артейских гор! Могу я узнать, угодно ли вам нанять рабочих для археологических раскопок и на сколько ночей вы желаете оплатить номера в гостинице для вас и ваших спутников? Кстати, о спутниках…
– Это моя ученица Сафирет Шандэ. Прошу поселить ее в номер напротив моего. Она прибыла изучать материалы, посвященные Кханку. А это… – Тут Тарус замялся.
– А я секретарь господина Силлагорона, – ничуть не изменившись в лице, сообщил Мао.
– Но жить господин секретарь будет также в отдельном номере, – поспешил добавить Тарус, надеявшийся провести вечер не в обществе дознавателя. – Счет прошу выставить, как обычно, университету. Мы заселимся позже.
– Все формальности будут соблюдены, и, как всегда, я с удовольствием лично прослежу за вашим комфортом. Могу ли быть я чем-то еще полезен одному из величайших аэдов? – со стороны казалось, что господин Горран смотрит на собеседников, но в действительности он взглядом проконтролировал, чтобы секретари безошибочно записали как пожелания гостей, так и причитающуюся плату.
– Сафирет, ступайте в регистрационную, там вас направят в нужный сектор здешней библиотеки, не теряйте времени. – Хотя Мао молчал, Тарус понимал, что ученице не следует знать о делах Саргата больше, чем ей сообщит сам дознаватель. – А к вам, господин Горран, у меня немного неожиданная просьба… Мне в этот раз хотелось бы изучить архивные регистрационные книги.
Эта просьба настолько огорошила Горрана, что он на мгновение даже не смог скрыть удивления:
– Вам? Секретарские архивы?
– Видите ли… – Тарус придал себе заговорщицкий вид и понизил голос: – Господин Фельтауз некоторое время назад не очень корректно использовал мою идею, ну, вам должно быть это известно, история вызвала некоторый скандал в научном мире… Но данное обстоятельство позволило ему написать несколько недурных статей, повысивших рейтинг Кайримского университета. То есть он, ну как бы сказать… некоторым образом мой должник, и я хочу вернуть себе долг. А для этого… мне надо знать, чем он занимался, находясь в вашем гостеприимном городе… И я, понимая затруднительность вашего положения, готов отблагодарить вас лично как друг, как благодарный гость! – добавил Тарус поспешно, видя уже нескрываемое замешательство на лице Горрана.
– Дружеская уступка – это мой долг, конечно, – нерешительно протянул Ормузд. – Но я не уверен! Такого рода информация считается конфиденциальной! Иначе бы все нечистые на руку ученые – это я не про вас, а про всяких негодяев вроде Фельтауза, – шли бы по пятам честных людей и крали их идеи…
– Вы ведь знаете, что я честный человек, и можете быть уверены в моей благодарности и моем молчании! – как можно более твердым голосом продолжал убеждать собеседника Тарус, читая в его глазах борьбу жадности и страха наказания за нарушение важного правила. И, хвала Вальдерасу и Аверунне, кажется, жадность все же побеждала…
– Хорошо, господин Тарус, только ради вас, зная вашу порядочность и незапятнанное имя и веря, что всё ради науки и во благо наших обоих миров в нашей благословенной вселенной, одной из возможных… – наконец торжественно провозгласил Горран и, привстав на цыпочки, шепнул на ухо Тарусу сумму желаемого вознаграждения. Сумма была отнюдь не скромная, и Тарусу оставалось только надеяться на то, что Саргат покроет все расходы.

* * *

– А вы молодец, ловко обыграли это дело, хотя аэд-взяточник – нечто новое в моей картине мира, – весело сказал Мао, когда они уже спускались в сектор, где в последний свой визит работал Фельтауз.
– А я не предполагал, что предложу взятку в присутствии сотрудника Саргата и в его интересах, – буркнул Тарус, не разделявший веселья спутника.
– Мне показалось, ваш интерес тоже присутствует, разве нет? – добродушно заметил дознаватель.
С этим Тарус спорить не мог. Он был вдохновенным ученым, и загадка будоражила его воображение больше, чем даже ожидание свидания с желанной женщиной. И, похоже, дознаватель – одаренный психолог, раз сумел в нем пробудить эту жажду разгадки, предоставив ему уже самостоятельно решать проблемы с прибытием в предполагаемую Ксантию и переговорами с Горраном. Действительно, лучшего способа, не заявляя об интересах Саргата и не вызывая подозрений со стороны служб Ханшеллы, попасть сюда у Мао не было.
Масляные фонари тускло освещали коридоры, скрытые под песками от свирепого солнца Наккирских пустынь. В предполагаемой Ксантии была грандиозная разветвленная система подземных каналов и ходов, и о назначении целых секторов шли ожесточенные дискуссии. Аэд и дознаватель направлялись в помещение, которое считалось портальным: именно там, по записям в секретарских архивах, вел свои последние изыскания Фельтауз.
Наконец, сверяясь с картой и указателями, расставленными вдоль стен, они дошли до прямоугольного зала площадью не больше двенадцати квадратов.
– Полжизни бы сейчас отдал за нормальный электрический фонарь! Столько сотен лет с Распада Шестимирного Ульма прошло, логики множество полезных приспособлений изобрели, а вы, аэды, живете технологиями времен Вальдераса! – вздохнул Олдер, тщась рассмотреть помещение при свете масляного светильника.
Тарус, не ответив, поставил свой фонарь на пол и рукой провел по одной из стен, произнося вновь слова из древнеульмийского языка. Через несколько мгновений на стене загорелись три руны, и мягкий желтоватый свет залил все пространство.
– То есть мы могли бы спуститься при нормальном освещении, без риска сломать шею? – В голосе дознавателя звучало неподдельное возмущение.
– Не могли бы. Аэды не готовы отдавать полжизни за светильник, – сухо отрезал Тарус. – А теперь мне надо понять, что в этой портальной могло заинтересовать Фельтауза.
– А вы уверены, что это портальная?
Тарус только молча кивнул в направлении трех очерченных кругов, явственно различимых на полу при ярком освещении. Он подошел к ним и присел на корточки, внимательно изучая черты рун.
– Хм, странно…
– Вы заметили что-то удивительное?
– Руническое искусство двояко. Это вам, наверное, в школе рассказывали. Оно состоит из двух частей – неизменная часть, руны, которые всегда одинаковы, в каком бы мире и на каких бы языках их не читали, потому что по своей сути являются образами, а не буквами и не словами. И часть изменяемая – это личность аэда, его чувства, которые он вкладывает в руну, произнося уместные слова и воздействуя ими на движение дхарм.
– Да, этому в школах учат сразу же после чтения, – нетерпеливо прервал лекцию Мао. – Что вас здесь удивило?
– Портальные руны не менялись со времен Вальдераса. Собственно, он первый и создал порталы, и руническое их сопровождение считается классическим и неизменным: порталы той эпохи, как и последующих эпох, одинаковы. До сих пор мы пользуемся порталами, начертанными Вальдерасом или его учениками…
– Об этом в школах тоже рассказывают, – напомнил Мао.
– Так вот, в этом портале лишняя руна, значение которой мне не совсем ясно.
– Я слышал, что новые руны открывают до сих пор…
– Но старые-то считались все открытыми, уже составлены исчерпывающие словари, описывающие древний рунический лексикон. И до этого момента я, будучи одним из составителей, был уверен, что он у меня в голове, и совсем не ожидал в предполагаемой Ксантии, чем бы она ни была в действительности, встретить неизвестную мне руну…
– А там только одна неизвестная руна?
– Одна-единственная. Сложная, состоит из нескольких более простых элементов… Хм… – Тарус достал блокнот и крупно перерисовал руну. – Пятьдесят черт, невероятно сложная! В стилистике Шести… Хотя все древние порталы отлично работали и без нее!
– А эти работают?
– Нет, что вы, конечно, нет! Местные аэды заблокировали лишние порталы, чтобы Ханшелла получила весь причитающийся ей доход от предполагаемой Ксантии! Хотя, вы правы, попробовать работу этих порталов было бы очень интересно, но, возможно, небезопасно. Поневоле поверишь в легенду о том, что Агнеда нашел руну в иную возможную вселенную… Я обязательно займусь этим вопросом сразу по возвращении в Сайтэрру. Пожалуй, я должник, ваш лично и Саргата, – весело добавил Тарус. – Найти новую руну эпохи, весь рунический лексикон которой считается известным, – это большое достижение. Берите фонарь, мы возвращаемся в эпоху технологий Вальдераса.
Тарус перерисовал руну и вновь провел рукой по стене. Сначала померк свет с потолка, а после погасли руны. Он сделал несколько шагов – и пошатнулся. Мао успел подхватить его под локоть:
– С вами все в порядке?
– Не знаю, не уверен, хотя, думаю, да… Странно… Световые руны не требуют такой эмоциональной отдачи, какую я сейчас почувствовал… Словно активировал что-то намного более мощное, хотя этого не может быть – я не могу изменить то, о чем не думаю и чего не чувствую, я лишь говорил слова о желанности мрака, и иных рун, кроме световых, здесь нет…
– Вы можете идти?
– Да, думаю, да… Благодарю вас… – От веселого настроения Таруса не осталось и следа, он выглядел изнуренным и постаревшим, как будто в одиночку пытался поднять огромный рунический дирижабль.
Олдер не стал аэдом, но об аэдическом искусстве знал достаточно, чтобы понимать, что усталость Таруса совершенно непропорциональна затраченным усилиям. Нехорошее предчувствие кольнуло его.
– Давайте в номер. У нас был насыщенный день, – сказал он. – Я вас провожу, вы ляжете спать, а завтра в своем кабинете начнете исследовать вашу руну. Может, она прольет свет на произошедшее с Фельтаузом.
Поднялись они в полном молчании. Олдер проводил аэда до его номера и отправился к себе. Он зажег прикроватный масляный светильник, достал из куртки блокнот и ручку и, не раздеваясь, завалился на кровать.
– Слава богу, хоть шариковые ручки здесь пишут, – пробормотал он с облегчением, приспосабливаясь к тусклому свету, чтобы записать все дневные наблюдения.

* * *

Проснулся Олдер от барабанного стука в дверь:
– Господин Мао, господин Мао, – отчаянно звал женский голос, – господин Силлагорон пропал!
Сон как рукой сняло. Рывком он оказался около двери и распахнул ее. На пороге стояла Сафирет с глазами, полными ужаса.
– Я хотела сегодня ночью систематизировать все прочитанное, но сначала решила уточнить у него несколько вопросов… Еще не очень поздно было, мы иногда и позже засыпаем, ночь – время аэда… Я постучалась, – торопливо затараторила она. – Дверь была не заперта, я вошла, а там…
– Что там? – упавшим голосом спросил дознаватель.
Но ответить Сафирет не успела. Подошли несколько человек в синей униформе, а за их спинами маячила грузная фигура перепуганного господина Горрана. Ханшелльский Саргат, понял Мао…
– Ваше имя? – обратился к нему старший, с синдарскими погонами.
– Олдер Мао.
– Кем приходитесь пропавшему?
– Секретарь…
– Документы, удостоверяющие личность?
Олдер было замялся, но на помощь внезапно пришел господин Горран:
– Уважаемый синдар, господин Силлагорон – один из самых важных гостей нашего города! Его присутствие было украшением нашего списка посетителей, и мы никогда не утруждали ни его, ни его спутников формальностями, так как не сомневались в их личностях…
– Вы шутите?! – рявкнул синдар так, что господин Горран от страха уменьшился в размерах. – Кто вам разрешил нарушать пропускной режим? Распустились, мерзавцы! О вашей халатности будет доложено начальству.
Отвернувшись от заметно поникшего Горрана, синдар замялся на несколько секунд, но, по-видимому приняв решение, вновь обратился к Олдеру:
– Мы направим в Саргат Антариона запрос о вашей личности и до получения подтверждения ваших слов и слов этой дамы будем вынуждены задержать вас обоих. А пока что вы могли бы нам помочь в расследовании дела. Вы же как секретарь знали круг научных интересов господина Силлагорона?
Олдер кивнул.
– Тогда прошу пройти в номер пропавшего. Возможно, вы проясните некоторые феномены нашим аэдам.
Проходя в комнату Таруса, Олдер уже знал, что увидит и что скажет Саргату. Картина в кабинете была именно такой, какую он нарисовал в своем воображении: письменный стол, дерево и альгирд. На столе – исписанные листы… Неужели статья? Но что бы Силлагорон ни писал, Олдер точно знал, какая руна завершает его текст.
– Вы можете объяснить, как господин Силлагорон преобразовал этот стол? Точнее, результатом каких его штудий могла стать такая странная метаморфоза? – спросил аэд ханшелльского Саргата.
– Он не вел таких штудий, он был специалистом по аэдическому искусству эпохи Вальдераса. Вы же знаете, что руны этого периода самые примитивные и слабые. Такими рунами подобных метаморфоз не добиться.
Аэд местного Саргата это знал. Так же, как он знал, что в помещении нет никаких других рун, кроме тех, которые начертаны в последней работе Таруса. И наверняка сейчас он ломает голову над тем, какое отношение к написанному имеет завершающая бессмысленная руна Жнеца…
– Я бы хотел попросить Саргат Ханшеллы об одолжении, – решительно обратился Олдер к синдару. – По договору об авторском праве все труды ученых, работающих на университет имени великого стратега Каоры Риццу, принадлежат не только самим авторам, но и университету. Я понимаю, что в интересах следствия вы не можете отдать мне оригинал последнего труда, но прошу снять копию. Если вы откажетесь, университет сделает официальный запрос в посольство Антариона в вашем мире, а посольство перенаправит этот запрос вам, но нужны ли нам эти формальности? Вместо того чтобы расследованиями заниматься, придется кучу бумаг писать, в посольстве же одни крысы канцелярские, они без этого никак…
– Если Саргат Антариона подтвердит ваши с дамой личности, то мы обойдемся без формальностей, – синдар отлично понял мысль Мао.

* * *

Саргат Антариона подтвердил всё. После подробных расспросов, где и что в предполагаемой Ксантии изучал Тарус, Олдер получил от ханшелльских дознавателей копию его последнего труда, и их с Сафирет фактически под конвоем сопроводили до портала. Через три минуты они переместились на Сайтэррский вокзал.
– Господин Мао, вы ничего не хотите мне объяснить? Или показать последнюю работу учителя?
– К сожалению, не могу, госпожа Шандэ, простите меня. Я желаю вам успешно написать работу на звание мастера-аэда. Для господина Силлагорона это было очень важно, раз он взял вас с собой в предполагаемую Ксантию фактически против моей воли. И думаю, что, если вы достигнете мастерства, а я еще буду вести это расследование, я обязательно обращусь к вам за помощью.
– Вы не боитесь, что я тоже пропаду? – грустно улыбнулась она.
– О нет, теперь я этого совершенно точно не допущу, – очень серьезно ответил Олдер. – Удачи вам.
Ему надо было спешить: Саргат ждал отчета.

* * *

В отделении Саргата ничего не изменилось за это время, словно Олдер и не уходил отсюда, словно и не было путешествия в предполагаемую Ксантию и произошедших там событий…
Он прошел в свой кабинет в левом корпусе здания и сел за стол, с наслаждением включив электрический светильник. Сначала он развернул копию последней работы Таруса, так как времени сделать это раньше не было. Там оказалось только две руны: та, неизвестная, портальная, из пятидесяти черт, и, кто бы сомневался, Жнец.
Олдер включил компьютер и начал записывать свои наблюдения. Особое внимание он обратил на закономерности, которые могли бы оказаться ключевыми в его расследовании: ведь свидетелей событий, предшествовавших исчезновению других аэдов, до этого времени не имелось. Первым стал он, Олдер, сопроводивший Таруса не только до предполагаемой Ксантии, но и до двери номера после изучения древнего портала. Он со всей тщательностью описал всю последовательность действий: вошли, Тарус активировал световые руны, потом перерисовал неизвестную руну в пятьдесят черт (изображение прилагается), потом деактивировал световые руны, а потом…потом ослаб и сам удивился, что изнурен так, будто активизировал нечто гораздо большее, чем световые руны… Здесь явно какая-то загадка; именно отсюда, с этой точки, нужно продолжить расследование…

* * *

Одна из традиций Саргата – долгая и неспешная работа с документами. Эту традицию, как, впрочем, и другие, Саргат нарушает крайне редко. Однако на сей раз с дхармами на территории отделения что-то точно было не так: не прошло и двух часов с того момента, как отчет был передан наверх, а Мао уже вызвали к начальнику отделения.
Начальник, господин Ривьяж, сидел за столом, но не в привычном вальяжном виде повелителя всех Шести миров одной из возможных вселенных, а так, как будто он только что получил личный выговор от президента Антариона Кольдера Аддара. Лицо, и без того красноватое от чрезмерных возлияний, стало совсем кирпичного цвета, а взгляд уперся в дубовую столешницу.
– Олдер, – начал Ривьяж, даже не поприветствовав его, – вы мне всегда нравились. Я убежден в том, что вы один из наших лучших сотрудников, и считаю, что вы сделали верный выбор, оставив аэдический университет и перейдя к нам. Вы как никто из всех моих подчиненных на своем месте. Но сейчас сложилась очень сложная ситуация, и… В общем, прошу сдать удостоверение и написать заявление об увольнении по собственному желанию…
– Что?! – Олдер не верил ушам. Какой угодно он ожидал исход, пусть строгий выговор с занесением в личное дело за своевольное посещение предполагаемой Ксантии и слишком откровенные разговоры с Тарусом. Но увольнение!
– А как же мое расследование? Оно ведь останется незавершенным, а у нас уже двое пропавших! Не только господин Фельтауз, но и господин Силлагорон!
– Вы полагаете, мне это неизвестно? – неожиданно рявкнул Ривьяж. – Я знаю, Запределье вас побери! Саргат больше это дело не ведет, вы, соответственно, тоже! Дело перешло Адарату! От меня же требовали, чтобы я вас уволил из-за профессиональной непригодности, под предлогом этих ваших… перемещений и остального, сами знаете… Единственное, что я могу для вас сделать, – принять ваше заявление! Тогда у вас еще есть надежда остаться в службах, пусть не в Саргате, но остаться! И не надо думать, что мне эта моя доброта ничего не будет стоить! Пишите заявление!

* * *

Олдер не помнил, ни как писал заявление, ни как сдавал удостоверение… Коллеги пытались его ободрить, но все органы чувств как будто отказали: цвета поблекли, а звук доходил с трудом, словно сквозь вату. Дома его ждали безработная жена и двое детей, и как объяснить им свое внезапное увольнение, он не представлял.
Закрапал дождь, но Олдер не открыл зонт, а сел на скамейку напротив подъезда своего дома и подставил лицо холодным осенним каплям. Ну что ж, сейчас узор дхарм сложился именно так. Но возможность влиять на их колебания дана не только аэдам. Выбор, быть ли гребцом в бушующих водах или же плыть по ним безвольным обломком затонувшего корабля, есть у каждого человека. И, поглоти его Запределье, он будет грести!

Брат. Друг. Враг

– Что современной науке известно о происхождении Вальдераса?
– Достоверных сведений не сохранилось, мы можем только предполагать, опираясь на косвенные данные.
– Поясните, пожалуйста.
– Вальдерас говорил о своем деде, царе Нардхе Сакхаре, но о родителях молчал. Он был бледнокож и светловолос, как сингварец: все прочие народы в Ханшелле смуглые. В пользу сингварского происхождения Вальдераса говорит и его имя: оно не ульмийское.
– Но как сингварец стал ульмийским царем?
– В древности Ханшеллу раздирало противостояние двух величайших царств – Ульма и Карагарта. Прочие города и царства назывались их союзниками, но на деле были данниками. Во время очередного военного конфликта Нардх увеличил поборы, и Сингвар возглавил мятеж против Ульма. Нардх отправил карательные каноссы стереть город-зачинщик с лица земли. Потом он передумал и послал гонца с приказом о помиловании, но было поздно. Вероятно, после тех событий в Ульм привезли сингварского царя.
– Его не убили?
– В Древней Ханшелле царь был священной фигурой. В бою даже враги берегли царей. Их старались пленить, потому что царская кровь ценилась дороже золота: никакая другая жертва не могла сравниться с царской.
– Получается, отцом Вальдераса был последний царь Сингвара?
– Других объяснений его внешности и имени нет.
– Но почему же Вальдерас это скрывал?
– Давайте рассуждать логически: если отец Вальдераса – сингварский царь, привезенный в Ульм отнюдь не как почетный гость, а дед – Нардх Сакхара, то кто мать?
– Дочь Нардха?
– Хотя прямых подтверждений нет, с вами согласятся все историки Древней Ханшеллы и биографы Вальдераса. Связь между пленным сингварским царем и ульмийской царевной была незаконной, даже преступной. Поэтому Вальдерас рос не у деда в Ульме, а при дворе сарисского наместника.
– Все равно не очень понятно, почему величайший царь, объединивший Шесть миров, как будто стеснялся или даже стыдился своих родителей.
– Давайте рассуждать как политики: вы живете в обществе, полном религиозных суеверий, у вас не такой, как у всех, цвет кожи, а ваши родители вступили в преступную связь… Вы бы надеялись на то, что многочисленные недруги никак не используют эти нюансы против вас?
– Но что-то же он должен был говорить о родителях?
– Вальдерас стал не только великим аэдом, но и гениальным мифотворцем. Он сочинил легенду. Якобы Нардху предсказали, что его дочь родит сына, который его свергнет. Нардх испугался, заточил девушку в темницу, туда к ней явилось солнце в виде луча, и она от него зачала. Когда эта весть дошла до Нардха, тот велел убить и дочь, и новорожденного внука. Но слуги сжалились над младенцем и оставили его в роще.
– Изобретательно…
– Прекрасный миф, обосновывающий войну против сторонников культа Шести, главных врагов Вальдераса. Зачем молиться далеким божествам, когда царь – сын Солнца?! И его божественное происхождение подтверждается не только золотыми волосами, но и аэдическим искусством, которое в то время воспринималось как божественная магия!
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

* * *

Как всегда, их было десять. Нартор, прозванный за свой амулет Драконьим Клыком, высокомерно осматривал светловолосого белокожего мальчишку лет двенадцати: тот обреченно пялился единственным глазом в песок детской тренировочной площадки.
– Разве тебя не предупреждали, что эта площадка наша?
– Предупреждали про северную, а это западная.
– Мама тебя бросила, потому что ты тупой урод! Хочешь сказать, я перепутал запад с севером?!
– Нет, конечно, нет, но…
– Утомило блеянье! Проучите его как следует, – лениво бросил Нартор своей свите.
– Вдесятером? На одного? – Никто не заметил появления незнакомого мальчика.
– Ты кто? – Нартор внимательно разглядывал новичка: добротная одежда, дорого вышитый пояс и учебный деревянный меч…
– Я Рагдар, сын Тарвелла Кханка. Мой отец – первый меч Ульма.
– Рагдар, ты мне нравишься. Послушай доброго совета: займись своими делами. Не трогай нас – мы не тронем тебя. Хочешь, присоединяйся к нам.
Вальдерас попытался улизнуть, но один из подростков схватил его за руку и с силой швырнул в песок.
– К вам? Если бы вы вдесятером были против сотни, я бы с вами. Но вас десять против одного.
– Кодекс ульмийского воина касается благородных противников. А это – проклятие Шести, от которого даже родная мать отказалась!
– Мой отец учит, что Кодекс касается всех. Не вынуждайте меня драться с вами. – Рагдар говорил так уверенно, будто за ним стояла армия, готовая вступить в бой. И на мгновение Нартору и его дружкам даже показалось, что так оно и есть.
Вальдерас, воспользовавшись замешательством, зачерпнул горсть песка и метнул ее в глаза тем, кто стоял к нему ближе всех. Началась драка.

* * *

Чуда не произошло. Десятеро без труда одолели двоих.
Они сидели рядом на берегу Лебединого пруда, охлаждая водой ссадины и синяки.
– Почему ты вмешался? – заговорил Вальдерас. – Разве ты не понимал, что тебя тоже побьют?
– Мой отец учит, что, когда совершается несправедливость, воин обязан вмешаться.
– Даже если точно проиграешь?
– Лучше проиграть врагам, чем собственной слабости. Так говорится в Кодексе.
– Звучит отлично, хоть и глупо. Но я тебе очень признателен, – поспешно добавил Вальдерас, испугавшись обидеть неожиданного союзника.
– Почему тебя не любят?
– У меня нет семьи. У меня светлая кожа, волосы тоже светлые, и глаз один…
– Кожа у тебя, конечно… Как у червя под камнем. А вот что глаз один – это ж здорово! Как у великого воина!
– Рагдар, у тебя есть друзья в Сариссе?
– Нет, мы приехали позавчера.
– Может, – сердце Вальдераса замерло от надежды и страха, – может, ты станешь моим другом?
Рагдар внимательно посмотрел на него.
– Приходи ко мне завтра к полудню. В этот час отец учит меня фехтованию – я попрошу дать тебе пару уроков.

* * *

На следующий день Вальдерас явился в дом Кханков. И через день, и потом снова… Через какое-то время он уже оставался ночевать, а первый меч Ульма, господин Кханк, взял его в ученики, хотя некому было заплатить за обучение мальчика.
Спустя полгода Вальдерасу казалось, что Рагдар – его брат, а господин Тарвелл и госпожа Шенна – родители. Самым большим счастьем стало заслужить одобрение Тарвелла, а самым горьким несчастьем – не оправдать его ожиданий. Вальдерас стремился во всем превзойти Рагдара. Он изучал те же книги в библиотеке наместника, которые читал друг; высунув кончик языка, корпел над каллиграфией, вникал в законы чисел и стихосложения и до изнеможения тренировался с учебным мечом.
Но то, чего Вальдерас добивался с огромным трудом, Рагдару давалось играючи, как будто само: ему ничего не стоило оставаться лучшим во всем, за что бы он ни брался. Это казалось несправедливым, и Вальдераса иногда охватывала жгучая обида, почти до слез: Рагдаром и так все восхищались, проча ему великое будущее, родители и так души в нем не чаяли – мог бы хоть в чем-то уступить первенство ему, безродному ублюдку. Но Кодекс ульмийского воина учил, что обида и зависть – недостойные чувства, и Вальдерас похоронил их в глубинах своей души.
Труднее всего давалось фехтование. Если техническую сторону учения господина Тарвелла Вальдерас уяснил довольно сносно, то философская часть оставалась загадкой. Кханки, бывшие уже несколько поколений первыми поединщиками Ульма, учили, что залог победы – не столько в силе, ловкости и скорости, сколько в умении достичь кэльвы, почувствовать себя единым целым с мирозданием, с мечом и противником.
– Вальдерас, – терпеливо повторял господин Тарвелл из раза в раз, – не спеши! Потрать пару минут на вдох и выдох, отрешись от себя! Постигни скрытый ритм жизни, взгляни на противника так, словно тебя нет, а есть только он! Если все сделаешь верно, время замедлится само, и ты все успеешь!
И вновь и вновь безуспешно объяснял, что граница между рукой и мечом, между собственным телом и телом противника – иллюзия, что весь мир един и состоит из одинаковых дхарм.
Неумение применить учение господина Тарвелла Вальдерас с лихвой восполнял любознательностью и расспросами, беседуя с учителем по много часов. Тот даже иногда подумывал, что талантливый ученик достиг бы большего, избери он путь халита, а не воина.
Однажды Тарвелл взглянул на мальчика с грустью и бросил: «А может, и к лучшему, что тебе не удается постичь кэльву. Ее окончательное постижение дорого стоит – ты начинаешь видеть Тени, но остаешься бессилен в их играх». Сколько Вальдерас ни расспрашивал, Тарвелл так и не объяснил, что имел в виду.
Оставалось лишь утешаться мыслью, что из учеников Тарвелла только Рагдар постигал кэльву.

* * *

Они скрывались от банды Драконьего Клыка в роще Атальпас. Рагдар сидел на камне и раздраженно ковырял деревянным мечом землю. Он уже давно был не рад тому, что год назад решил следовать Кодексу ульмийского воина столь буквально.
При каждой встрече Нартор предлагал Рагдару отступиться. И Вальдерас смертельно боялся, что однажды тот согласится. Страх потерять единственного друга подталкивал к решениям, на которые он ни за что бы не отважился в прежнем своем одиночестве.
– Рагдар, я знаю, что делать, – начал он.
– Я тоже, – огрызнулся тот в ответ. – Всего-то найти еще хотя бы троих и изменить соотношение сил. Но с тобой никто не хочет водиться.
– Ты прав, – ответил Вальдерас неожиданно деловитым тоном. – И я знаю, что делать.
Рагдар вопрошающе воззрился на него.
– Я буду вызывать Клыка на бой из раза в раз, я буду преследовать его. Как тебе план?
– Дурацкий. Нартор старше тебя на три года и весит в два раза больше. Он сделает из тебя отбивную.
– Нартор многих задирает, просто нас с тобой больше всех. Точнее, меня, тебе за компанию достается. А я изменю правила: одно дело, когда он настигает жертву и смотрит, как ее бьют его дружки. И совсем другое, когда жертвой становится он.
– Он?! Жертвой?! Твоей?! – поднял бровь Рагдар.
– Конечно! Потому что бой начинаю я!
Рагдар недоверчиво покачал головой:
– Ты станешь учебным манекеном.
– А я и так… Но уж лучше пусть меня бьет вожак, чем его стая. Пошли, откладывать ни к чему.

* * *

Долго искать Нартора и его банду не пришлось.
– А-а-а-а, – обрадовался он, завидя их. – Рагдар, отойди! Сколько можно получать по шее ради бледнокожего ублюдка?!
– Я тебя искал, Нартор, – Вальдерас собрал всю свою решительность.
Как там учит господин Кханк? Лучше проиграть врагу, чем своей слабости. Правда, слабость не бьет так больно, как Нартор…
– Ты трус и прячешься за спинами своих дружков, потому что ни на что не способен сам! Я вызываю тебя на бой!
– Я не ослышался?! Не всегда различаю комариный писк от твоего.
– Я! Тебя! Вызываю! – В единственном глазу темнело от ужаса.
– Ну, ты напросился, урод!
Бой сразу превратился в избиение. Удар ногой в живот бросил Вальдераса на землю, а следующие три удара отбили всякое желание вставать. Вальдерас скорчился в пыли.
– Ну что, получил?! Парни, за мной! Нам больше здесь делать нечего. – Лениво пнув лежащего еще раз, Нартор направился прочь.
– Я буду вызывать тебя и впредь! – из последних сил крикнул ему вслед Вальдерас.
– Вызывай! Вышибу тебе последний глаз!

* * *

Летели месяцы. Победить Нартора по-прежнему казалось невозможным. Вызывая его на бой, Вальдерас собирал все свое мужество, вновь и вновь твердя, как молитву, строку Кодекса: «Лучше – врагу, чем слабости…»
Поначалу затеянная им игра всем казалась самоубийственной глупостью, продиктованной безысходностью. Среди дворцовых детей всех происхождений она стала излюбленным поводом для шуток и анекдотов. Но с годами упрямство бледнокожего ублюдка, его нежелание скрываться от обидчиков и готовность сносить боль принесли ему союзников. Круг зрителей рос с каждой дракой, и Драконий Клык, становясь заложником общественного мнения, был вынужден относиться к игре все серьезнее.
Вальдерас из затравленной жертвы превращался в героя, который на своих ошибках, на боли, синяках и ушибах учился давать отпор заклятому противнику.

* * *

В четырнадцать лет юноши сменили деревянные мечи на стальные. Наместник распорядился, что приемный сын его покойной наложницы должен переселиться в казармы. Вальдераса ждало будущее солдата, в лучшем случае – командующего тарсом. Но растущее уважение сверстников внушило мечты о большем. Рагдар, убежденный в том, что нет низких воинских званий, не поддерживал честолюбивые разговоры друга, но тот нашел благодарного собеседника в лице Бальвира Дхирама, младшего сына первого халита Сариссы.
Однажды, когда Вальдерасу исполнилось пятнадцать, Рагдар застал их за чтением какого-то толстого тома.
– Что это? – Рагдар всегда горячо интересовался новыми книгами.
– Талассат! – восторженно прошептал Вальдерас.
– С ума сошли?! Его разрешено читать только высшим халитам, царям и наместникам! Откуда он у вас?
– Я принес, – невинно ответил Бальвир.
– С разрешения отца? Да ни за что не поверю!
– Я не спрашивал, но…
– Значит, украл, – безапелляционно перебил его Рагдар. – Вальдерас! Мой друг не берет ворованное и не дружит с ворами!
– Дослушай, пожалуйста, Бальвира, а?!
– Воровство – это когда что-то берут без спроса, чтобы обогатиться. – В словесной казуистике Бальвир недурно поднаторел в храме. – Я же не обогащаюсь и сразу верну, как только прочитаем.
– Меня учили, что воровство – это когда берут без спроса, неважно зачем.
– Плохо учили, раз ты для девчонок воруешь гранаты в садах наместника, – парировал Бальвир.
– Впрочем, о чем с тобой говорить… Вальдерас, зачем?
– Не хочу быть солдатом…
– В этом нет ничего унизительного, любое воинское звание…
– Я помню, что ты об этом думаешь! – Вальдерас заводился. – Да-да, любое воинское звание почетно! И это я слышу от человека, блестящее будущее которого уже расписано! Да тебе даже стараться не надо, впрочем, как всегда! Сначала – младшая гвардия, потом – оруженосец у кого-то из вельмож, а потом – командование…
– Я же сын начальника дворцовой гвардии!
– Вот именно! У тебя есть всё по праву рождения! А я никто, найденыш и бледнокожий ублюдок! Ты твердишь, что почетно все, но ведь не просишься в солдаты! А я б попросился в младшие гвардейцы – только меня не возьмут, потому что у меня нет высокопоставленного отца! Никакого отца нет!
– Почему ты не хочешь быть солдатом?
– А ты почему?! – уже кричал Вальдерас. – Я скажу, Рагдар! Потому что ты знаешь каллиграфию, законы чисел, звезды и поэзию! Ты учился фехтованию у своего отца – прославленного мастера клинка! Ты читаешь карты, держишься в седле и стреляешь из лука! Кто ж захочет с такими умениями в солдаты?!
– И ты тоже… – В голосе Рагдара наконец-то послышалось понимание.
– Да! Тысячу раз да! Я тоже учился у твоего отца, я занимался в дворцовой библиотеке, я был жаден до знаний! И вот со всем этим – в солдаты?! А у меня нет выбора! Потому что нет высокопоставленных родственников, которые бы могли обо мне позаботиться! Значит, я позабочусь о себе сам, нравится тебе или нет!
– Я понял, не кричи! Только не представляю, как тебе поможет Талассат?!
– Это тайное знание! Ведь неспроста же халиты так трясутся над ним?! А вдруг я с ним достигну большего?!
– Ладно. Чем тебе помочь?
– Бальвир должен вернуть книгу в храм, пока отец не хватился. Помоги ее переписать. Переписывать будем ночами, по очереди.

* * *

Талассат оказался подробным комментарием к Священному Гальдару. Вальдерас читал и перечитывал страницы о творении мира.
– Мир создан из дхарм, – делился он с Рагдаром и Бальвиром. – Дхармы колеблются, из этих колебаний рождаются жизнь и движение. Дхармы не сотворены, они извечны. Атальпас привели их в движение рунами, очертания которых вырезаны в наших храмах. И Кшартар заклинал эти руны, потому что он был Воплощенным Создателя.
– Ты-то не Воплощенный! Как это знание поможет тебе сделать карьеру? – недоумевали друзья.
– Вы не понимаете! Если овладеть искусством направлять потоки дхарм и менять материю мира…
Эта мысль поглотила разум Вальдераса. Он все чаще уединялся в храме Атальпас и заучивал руны Шести, пытаясь осмыслить закономерности в написании, чтобы заклинать их подобно Кшартару.

* * *

Праздник Последнего Цветения знаменовал окончание пахотного года. Но в вечер накануне религиозных торжеств и народных гуляний в доме Кханков царило отнюдь не праздничное настроение.
Тарвелл Кханк разъяренно чеканил шаги перед виновато опустившими головы подростками.
– Мой сын! Оскорбил госпожу Дворцовых Цветов!
– Я не сомневался, что в Саду поздних пионов меня ждет Нетха. Кто ж мог подумать, что…
– Да никто, Рагдар! Никто не ждет госпожу Дворцовых Цветов в Саду поздних пионов накануне Праздника Последнего Цветения! А отличить старую благородную женщину от девчонки-рабыни вообще невозможно!
– Она суха и со спины…
– Довольно! Я даже слушать больше не хочу! – гремел Тарвелл. – Теперь госпожа Дворцовых Цветов всем рассказывает, что я воспитал юного нахала, не чтящего ни возраста женщины, ни ее высокого происхождения!
– Будь она действительно оскорблена, она бы не жаловалась на бесчестье всем, от наместника до золотаря. Она хвастается, что впервые за много лет ее прижал к себе молодой мужчина, я так думаю.
– Он думает! – взорвался Тарвелл. – Если б твой ум был хотя бы вполовину твоего самомнения…
– Отец… – начал было Рагдар.
– Ты наказан! Всыплю тебе плетей и на все праздничные дни посажу дома! Сам прослежу, чтоб никуда не улизнул!
– Господин Кханк! – Вальдерас больше всего на свете боялся встретить праздник в одиночестве. – Не только Рагдар виноват! Я тоже… Накажите и меня!
– Ты не мой сын! – отрезал Тарвелл.
Слова сорвались хлестко, как пощечина.
– Поэтому я не могу тебя наказывать, – попытался сгладить свою резкость Тарвелл.
– В самом деле. Мы не родные, – тихо согласился Вальдерас.
Он понимал, что Тарвелл уже сожалеет о сказанном, но еще понимал, что старый воин прав. Как бы ни был гостеприимен дом Кханков, родители Рагдара никогда не станут родителями бледнокожего ублюдка.
Вальдерас ушел, не попрощавшись.

* * *

Ни праздничные шествия в масках Покровителей Земли и Воды, ни изысканно непристойные танцы Дочерей Земли, ни забавные пьески театра торотт – ничто не занимало Вальдераса. Рагдар оставался под арестом, Бальвир помогал отцу в храмовых ритуалах. Вальдерас, одинокий, как пчела без улья, бродил кругами – большими и малыми – вокруг дома Кханков, такого родного – и в то же время безнадежно чужого.
Веселящиеся люди раздражали его. Сначала Вальдерас, ведо́мый странным желанием усилить горечь своего одиночества, наблюдал за компаниями друзей, знакомыми и незнакомыми, за семьями, за влюбленными. Все они были друг с другом и друг у друга, и только он – один, никому не нужный и всеми забытый именно тогда, когда так хотелось разделить радость праздника с другими людьми.
А ведь он бы мог быть среди них, если б родители не отказались от него. Может, Нартор прав? Может, мать сошлась с демонами Запределья – и родила сына с белой, как асфалийская соль, кожей? Может, оставляя его в лесу, она скрывала свой позор, потому что его рождение обрекало ее на невыносимую жизнь или мучительную смерть?
Противоречивые чувства: обида на мать, вина перед ней, жалость к себе – целый рой жалил его, и Вальдерас был беззащитен перед ним, как бык перед оводом. Он и не заметил, как перешел сначала на быстрый шаг, а потом на бег. Юноша мчался, не разбирая дороги, по городским улицам, украшенным гирляндами последних пионов этого года, добежал до торговых ворот и, провожаемый удивленными взглядами стражников, скрылся в орешнике Пристенной рощи.
Остановился он только у Капища Покровителей Земли и Воды. Служители завершили ритуалы утром. Было безлюдно: жители Сариссы и окрестных поселений искали развлечений в городе. Вечерний воздух холодил разгоряченную кожу.
Мечом он начертал на земле одну из рун Шести, почти не осознавая зачем. Закончив, завороженно в нее всмотрелся: его чувства как будто обретали некое единство, как разрозненные крупицы руды в тигле плавильщика. Вальдерас стер одну черту, потом еще одну, потом третью… По мере того как он их стирал, чувства сплавлялись и поднимались снизу живота к горлу, как рвота. Он лихорадочно стирал все ненужное, не понимая, какая сила водит его рукой. Наконец, когда лишних черт не осталось, а тошнота стала уже невыносимой, Вальдерас, вложив ее в глотку и не отрывая ни взгляда, ни мысли от руны, выхаркнул:
– Таф!
Он не знал, почему «таф», а не другое слово. Не знал, почему в лицо полетели комья земли, а на месте руны появилась яма. В тот момент это было даже неважно. Важно было, что боль ушла: ее и прочие чувства растворила благословенная опустошенность, и он заснул прямо в орешнике.

* * *

Вальдерасу исполнилось семнадцать, а Нартору – двадцать, и враги решили сойтись в последней драке, чтобы свести счеты. Весть разнеслась среди сверстников, как пожар, ее обсуждали, делали ставки и с нетерпением ждали ночи последней схватки.
Рагдар и Бальвир ожидали Вальдераса на полюбившейся им тренировочной площадке.
– Извините, опоздал. – Вальдерас запыхался от быстрой ходьбы. – Хочу кое-что показать.
Он повесил одному из манекенов на шею пустую глиняную бутыль. Потом отошел и, направив левую ладонь на манекен, выкрикнул на выдохе:
– Таф!
Бутыль разлетелась на мелкие осколки. Рагдар и Бальвир испуганно переглянулись.
– Как? – выдохнули они одновременно.
Вальдерас торжествующе продемонстрировал ладонь. На ней сажей была начертана руна, состоявшая всего лишь из трех черт.
– Что это? – оторопел Бальвир.
– Руна Таф. Я был прав! Руны правят дхармами!
– Как мало черт… Это совсем не руна Атальпас!
– Повтори! – потребовал Рагдар.
Вальдерас направил ладонь на голову манекена.
– Таф! – Удар невидимой силы оказался еще сильнее, чем предыдущий, и манекену с треском снесло голову.
Оба друга потеряли дар речи. Вальдерас же устало опустился на землю.
– Выматывает, – пояснил он. – И жрать очень хочется.
Друзья заговорили наперебой – слов было много, но всех их не хватало, чтобы выразить удивление, неверие, восторг, восхищение и страх. Когда первые чувства улеглись, Бальвир сказал:
– Сделай так в драке! Тебя сегодня же нарекут Воплощенным!
– Да о таком даже думать нельзя! – возмущенно перебил его Рагдар. – Это низко! Так же, как с мечом против безоружного! В Кодексе об этом…
– Кодекс тебе мозги сожрал! Вальдерас, не слушай его! Не надо сносить Нартору голову, но как следует ткнуть его мордой в мостовую полезно!
– Рагдар прав, но не из-за Кодекса, – ответил Вальдерас. – Нартора я и голыми руками урою. Не ровен час, скажут, что служу Господину Запределья. Руна-то и в самом деле не Атальпас. Обещаете молчать?

* * *

Драку назначили на широком Сельском мосту, соединявшем Сариссу с торговыми дорогами, ведущими в Ульм. На нем могли свободно разъехаться две телеги.
Собралась вся дворцовая молодежь. Нартор нетерпеливо ждал в образовавшемся круге, освещенном факелами, – он был исполнен решимости скинуть бледнокожего ублюдка в мутные волны Малой Ульмы и навсегда утвердить свое превосходство.
Вальдерас вышел в круг:
– Ну что, покончим с этим наконец, Нартор?
– Деремся до конца, – ухмыльнулся тот.
Юноши разделись по пояс и сошлись. Первый порыв был яростным и бездумным. Обменявшись серией свирепых ударов, противники стали действовать хладнокровнее и сдержаннее. Зрители, разделившись на партии, выкрикивали имена дерущихся, подначивая их. Бой становился безжалостнее, враги одурели от боли. Наконец, Вальдерас, увернувшись от очередного удара, направил кулак Нартору в челюсть. Тот упал, Вальдерас вскочил на него и сомкнул пальцы на бычьей шее. Нартор, пытаясь освободиться, изо всех сил бил врага в лицо. Вальдераса тошнило от боли, в глазу темнело, но он был готов скорее умереть, чем ослабить хватку.
– Это уже не драка, а убийство! Разнимаем! – донесся голос Рагдара. Вальдераса попытались оттащить, но он еще крепче сцепил пальцы на глотке Нартора. – Помогите! Ну?! Бальвир!
Вальдераса оттащили. Нартор Драконий Клык не встал. Не встал впервые за все годы, которые был вожаком. Вальдерас вырвался из удерживавших его рук, рванулся к поверженному противнику и сорвал с шеи заклятого врага легендарный амулет.
– Я, бледнокожий ублюдок, поверг Драконьего Клыка! – Он шел по кругу в свете факелов, окровавленный, с лицом, разбитым в месиво, зажав в высоко поднятом кулаке амулет, и, потрясая рукой, безустанно выкрикивал:
– Я, бледнокожий ублюдок, поверг…
Толпа с ликованием подхватила его клич…

* * *

Первый амир Ульмийского царства, великий Радхан Шелвис, прибыл в Сариссу ночью. Наместник встретил его в своем теуне.
– Приветствую, Радхан! Вероятно, дела совсем плохи, раз ты пустился в такую дорогу в нынешние неспокойные времена.
– Приветствую, Дирхам. Ты прав, у нас все плохо. Царское дитя?
– С ним все в порядке, расскажи новости.
– Карагарт нас теснит. После гибели нашего последнего царевича они объявили Сакхара проклятой династией и теперь рвутся очистить Ульм от скверны.
– Проклятые фанатики… Что Нардх?
– Царь – наша главная проблема. Потеряв всех наследников, он уверовал в правоту Карагарта. Не выходит из храма, молится безустанно… Перед армией не появился ни разу. Сам понимаешь, это не больно-то воодушевляет, поэтому мы проигрываем, хотя мечей и луков у нас достаточно. Менять династию посреди войны – самоубийство. Самое время встряхнуть царя.
– Встряска будет или очень сильная, или…
– У нас нет выбора. Рассказывай.
– Когда мои люди нашли мальчика, я, как мог, отстранился, чтобы не привлекать ничье внимание. Его усыновила моя наложница. После ее смерти я сделал так, чтобы казалось, будто он при дворе по привычке, потому что я о нем забыл. Образование у него хорошее, и обстоятельства сложились так, что мне даже не пришлось самому об этом заботиться.
– А по характеру?
– Любознателен, упрям, вспыльчив, амбициозен, драчлив… Вчера утвердился среди нашей молодежи, избив до полусмерти прежнего вожака.
– Доказательства его происхождения?
– Вылитый отец: кожа бледная, волосы соломенные, глаз синий. Я не оговорился – глаз. Второй выклевали птицы раньше, чем мои люди его подобрали.

* * *

Вальдерас доедал завтрак, когда в казармы вошел посланник наместника:
– Вальдерас, господин Дирхам зовет тебя.
В первое мгновение юноша растерялся: наместник никогда не интересовался им, а с тех пор, как его перевели в казармы, путь во дворец и вовсе закрылся.
Дойдя до арки приемного теуна, в противоположном конце которого на многочисленных подушках сидели наместник и незнакомый вельможа, Вальдерас замер в ритуальном приветствии, прижав правую ладонь к левому плечу, опустившись на колено и склонив голову.
Амир наклонился к уху Дирхама:
– Это и есть царское дитя?
По взгляду гостя, устремленному на отекшее, почерневшее лицо Вальдераса, на разбитые губы, сломанный нос и опухшие веки, из-под которых едва был виден единственный глаз, наместник понял, что амир неприятно поражен.
– Я же предупреждал, парень драчлив, – шепнул он в ответ. И, уже обращаясь к Вальдерасу, громко сказал: – Подними лицо и более никогда не опускай его в присутствии вельмож.
Тот не шелохнулся.
– Вальдерас, подойди и подними лицо! – терпеливо повторил наместник.
Юноша нерешительно повиновался. Когда он подошел, Дирхам кивнул на подушки:
– Сядь!
Это было нечто неслыханное. Обитатель казармы, как и землепашец, торговец или ремесленник, даже думать не мог не то что сидеть, а поднимать голову в присутствии вельможи. Вальдерас колебался, пытаясь осмыслить происходящее.
– Если ты не сядешь, нам придется встать, – мягко и ласково пояснил незнакомый вельможа.
Вальдерас, не понимая ничего, заставил себя опуститься на подушки, разбросанные вокруг чайного столика на низеньких ножках в виде черепашьих лап. На него-то он и устремил взгляд, не решаясь смотреть на собеседников как равный.
Амир налил чай в кварцевую пиалу и поставил напротив юноши.
– С сегодняшнего дня тебе следует забыть прежние правила и научиться думать, говорить и держаться по-новому. Ты внук царя Ульма, великого Нардха Сакхары, единокровный сын его дочери. Мы были вынуждены держать твое происхождение в тайне, но пришло время положить этому конец.
Открыть царевичу правду о его рождении оказалось труднее, чем предполагали амир и наместник. С младенчества в нем поддерживали осознание себя как человека безродного, и обретение царского имени случилось слишком внезапно.
– Я хотел забрать его в Ульм, – наконец обратился Радхан к наместнику, – но вижу, что это преждевременно. Сначала лицо должно зажить, а дух и разум исполниться царской волей. Посели его во дворце, приставь охрану из лучших воинов. Пусть он присутствует на всех твоих приемах и встречах и учится быть правителем. Когда сочтешь, что царевич готов, отправляй его в Ульм. Я буду ждать.

* * *

Вся Сарисса обсуждала преображение бледнокожего ублюдка в царевича, пока тот учился жить по новым правилам.
За несколько дней до отъезда в Ульм Вальдерас явился к наместнику. Он уже не смотрел в пол.
– Господин Дирхам, мне нужна свита.
– Царевич, когда ты прибудешь в Ульм, первый амир позаботится о том, чтобы тебя окружали юноши из лучших семей.
– У меня условие.
– Условие?! – Наместник никак не ожидал условий от человека, который еще пару месяцев назад едва решался поднять на него взгляд.
– Теперь, когда известно, кто я, против меня могут замышлять. Я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которых я знаю и которым верю.
– Твоя безопасность – один из важнейших политических вопросов Ульма, царевич. Не сомневайся, первый амир окружит тебя сыновьями самых преданных династии Сакхара семей.
– Я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которым доверяю я, а не первый амир. – В бесстрастном голосе Вальдераса наместник услышал непреклонную волю, а во взгляде прочитал такую готовность настаивать на своем, какая могла быть только у человека, победившего самого Нартора Драконьего Клыка.
Найденыш заслышал зов царской крови.

* * *

Уговаривать Рагдара и Бальвира поехать в Ульм не пришлось. Но был еще человек, которого Вальдерас хотел в свою свиту.
В один из вечеров он направился в дом первого казначея Сариссы, чтобы встретиться с его младшим сыном.
– Ты бы мог прислать за мной, царевич. – Нартор встретил Вальдераса, глядя в пол. Он ожидал жестокой расплаты за годы травли и побоев.
Новоявленный царевич уселся на подушки:
– Подними глаза и сядь. У тебя нет нужды соблюдать формальности: они тебя не спасут, если я захочу отомстить.
Это звучало разумно, и Нартор сел.
– И зачем ты пришел?
Вальдерас протянул на ладони драконий клык:
– Я предлагаю дружбу.
Нартор опешил.
– Вальдерас, – впервые за годы их общения он назвал его по имени, а не обидным прозвищем, – если хочешь поквитаться, я пойму. Но давай без игр в кошки-мышки.
– Ты мой лучший враг, Нартор. Благодаря тебе я стал сильным. Я уже поквитался с тобой в честной драке, когда был никем. А теперь хочу, чтоб ты стал моим другом и поехал со мной в Ульм. Так как? – Вальдерас встряхнул в ладони амулет. – Возьмешь?
Нартор сгреб амулет в кулак.
– Твоя взяла, бледнокожий ублюдок, – ухмыльнулся он. – Но зачем я тебе? У тебя Рагдар, Бальвир и еще толпа почитателей, которые не гоняли тебя в детстве по всем углам.
– Рагдар говорит на языке чести, и он мне брат. Бальвир говорит на языке коварства, и он мне друг. Ты же говоришь на языке силы, и ты мой враг. Остальные мне неинтересны.
Вальдерас встал.
– Выступаем дней через пять. Готовься, Ульм ждет!

Суд над Кханком

– Давайте немного отвлечемся от Вальдераса… За что Нардх сослал отца Рагдара в Сариссу? Первый мечник… Помня древнеханшелльскую традицию решать поединками почти все вопросы, предположу, что умелые мечники при царях были на вес золота…
– Кханки – род древний, немногочисленный и загадочный. Они создали уникальную школу фехтования, традиции которой утеряны. И хотя они всегда были первыми мечниками, отношения с царями у них не ладились. Тарвелл, да и сам Рагдар исключениями не стали.
– К Рагдару мы еще вернемся, но что не так было с Тарвеллом?
– Фактов, которые бы объяснили внезапную опалу, у нас нет. Но обнаружена очень странная запись в книге царского распорядителя. Гласит она следующее: «Первый мечник Кханк направлен на почетную службу в Сариссу, потому что стал одержим Тенями».
– И что это значит?
– Никто не знает.
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства господином Румелем Даиром. 

– Мой государь, – почтительно и неуверенно заговорил первый амир, склонив голову, в то время как владыка ульмийского царства Нардх Сакхара отвернулся к высокому окну своего теуна, – разоблачен еще один соглядатай Карагарта.
– И кто ж он? – царь спрашивал без интереса, как будто из вежливости, словно уже знал ответ.
– Как ты и предполагал, Шангар-младший, – мрачно ответил амир, – но мне очень трудно в это поверить, государь! Я его помню как человека, преданного царству!
– Но карагартцы могли узнать о переходе лунной каноссы только от него, Радхан.
– Да, государь, – еще больше помрачнел амир.
– Я понимаю, что тебя беспокоит, Радхан. Многие из предателей нашего царства – люди, которых ты считал своими друзьями и сподвижниками. Но радуйся: теперь ты знаешь их истинную суть. И не беспокойся, что мой гнев из-за их предательства обрушится на тебя!
– Государь, я не беспокоюсь, я только… – хотел объяснить Радхан, но царь его перебил:
– Из уважения к тебе и дружеским чувствам, которые ты питал к Шангару, я позволяю ему самому выбрать себе казнь. У него есть время до вечера. О чем еще ты хотел поговорить?
– Твой внук, государь. Он уже неделю в Ульме, а ты так и не соизволил принять его. Начинаются дурные разговоры, и его положение становится двусмысленным.
– Мой внук?! – В бесстрастном до этого момента голосе царя заворочалась глубоко скрытая ярость. – Этот бледнокожий ублюдок?! Я его видел издалека, копия отца!
– Не сочти за дерзость, мой государь! Хоть его рождение и не освящено халитами, но зачат он царским семенем, а выношен в царском чреве. Он рожден быть царем. Преступление его родителей – дело прошлого, а он – ключ к будущему! Пока он жив – никто не посмеет сказать, что династия Сакхара проклята гибелью наследников!
– Не смей на меня давить! – В глазах Нардха разгоралось безумие, которого страшились все царедворцы. – Не смей, если не хочешь разделить участь своего приятеля Шангара! Знаю, знаю я твои мысли! Мечтаешь поставить ублюдка на мое место!
Радхан вжал голову в плечи и опустил глаза еще ниже. Повисло нехорошее молчание.
– Ступай, – холодно приказал Нардх. – Я ценю твою заботу о династии. Но Вальдераса приму, когда сочту нужным – и ни мгновением раньше! Не вздумай меня торопить.

* * *

Ульм принял друзей холодно, не оправдав надежд ни на царские почести, ни на царскую милость. Первоначальный интерес к внезапно найденному внуку царя сменился опасливой настороженностью и ревнивым неприятием, которые усиливались с каждым днем пребывания Вальдераса при дворе.
Придворные оказались вовсе не сплоченными единомышленниками, пекущимися о благе царства. Очень скоро Вальдерас и его друзья убедились, что во дворце ведутся свои войны за влияние и место при царе, и даже за место его преемника. И эти войны в глазах придворных были намного важнее, чем те, на которых лили кровь солдаты.
Врагов у первого амира оказалось больше, чем союзников. Поскольку царевич стал важной частью его придворной игры, то недоброжелателей у Вальдераса появилось предостаточно. А так как царь совсем не спешил официально признать в нем преемника, союзники не давали о себе знать. Так Вальдерас и его друзья снова оказались в меньшинстве.
Новые политические игры, начавшиеся в мире сановников с появлением Вальдераса, отразились и на местной молодежи. Балованные сыновья могущественных вельмож, не знавшие битв, почувствовав негласное одобрение отцов, с удовольствием воспользовались возможностью продемонстрировать себе и всем свою объединенную мощь против приехавших из Сариссы провинциалов. Вальдераса они на всякий случай обходили стороной, но ловили моменты, когда его друзья появлялись одни.
Начиналось все относительно мирно. Местные заводилы – сыновья второго и третьего амиров, Тирхан и Тарлион, – попытались показать на тренировочных площадках свое превосходство во владении мечом. Но Рагдар, сын и преемник первого мечника ульмийского царства, в первых же поединках убедил противников, что его клинок – самый быстрый.
Превосходство провинциала во владении оружием разозлило недоброжелателей. В ход пошли языки – колкие намеки, грязные сплетни и обидные замечания под видом дружеских пожеланий. Бальвир, посчитав, что злопыхателей слишком много, оставался глухим, как будто ни единое их слово к нему не относилось. Однако Рагдар и Нартор не могли похвастаться такой же сдержанностью и начали огрызаться. Взаимная ненависть росла, и развязка не заставила себя долго ждать.

* * *

Тот день, как и многие другие, Рагдар и Нартор проводили в портовой таверне, подальше от дворца. Друзья пили крепкий арс, когда вошли четырнадцать вельможно одетых юношей. От них исходили угроза и уверенность в собственной безнаказанности. Местные женщины и завсегдатаи поспешили исчезнуть с их глаз. Компания направилась к столу, за которым сидели Рагдар и Клык.
– Кажется, по нашу душу, – шепнул Рагдар другу.
– Бить нас хотят, – ухмыльнулся тот.
– По моему знаку вали на них стол со всей силы.
Компания подошла.
– Эй, Кханк, я давно тебя хотел спросить… почему у тебя лицо смазливое, как у девчонки, а? – глумливо начал кривляться Тирхан.
– Он и целуется как девчонка, зуб даю! – вторил ему Тарлион. – Верзила, похвастайся, как он целуется, – обратился он к Нартору. – Небось сосет тебе не только язык и облизывает не только зубы…
– Вы же понимаете, что такие слова означают болезненные последствия для вас? – холодно поинтересовался Рагдар, силой вдавив обратно в скамью уже начавшего было подниматься Нартора.
– Последствия? – расхохотался Тирхан. – Зацелуешь всех нас до смерти? Девочка моя, боюсь, даже при всей твоей похотливости тебя не хватит на всех нас!
– И все же вам бы следовало извиниться, а потом пойти к Великой Ульме и отмыть свои поганые языки, – невозмутимо продолжил Рагдар.
– Я надеялся, что ты будешь разумнее и осмотрительнее в своих словах, но, похоже, в Сариссе не учат манерам. Ребята, кое-кого надо проучить!
Послышался звук вынимаемых мечей.
– Давай! – крикнул Рагдар, выплескивая остатки арса в глаза ближайшего противника.
В тот же момент Нартор опрокинул стол в сторону толпы со всей своей звериной силой. Друзья вскочили со скамьи, обнажая мечи. Воспользовавшись сумятицей, Рагдар, не раздумывая, рванулся к Тирхану. Пока тот соображал, какой блок поставить, Рагдар молниеносным диагональным ударом отсек ему руку, сжимавшую меч. Раздался дикий вопль, хлынула кровь, и Тирхан, побелев, повалился на пол.
Все растерянно замерли. Рагдар поднял отсеченную руку и сунул ее Тарлиону:
– Сейчас же забирай своего дружка и тащи к лекарям, пока не изошел кровью. И услышу подобное еще раз – отрежу языки. Всем.

* * *

Весть о том, что сын начальника дворцовой гвардии Сариссы искалечил сына второго амира, моментально облетела дворец. Второй амир жаждал крови и мести, но скрыл эти чувства благородной просьбой о царском суде. Рагдара заперли в дворцовой темнице.
Вечером Вальдерас принес другу лепешки, мед и виноград. Пока Рагдар ел, он внимательно вглядывался в его лицо сквозь решетчатую дверь – тот выглядел спокойным, как будто не сомневался в благополучном исходе этой истории. Сердце Вальдераса болезненно сжалось.
– Второй амир требует, чтобы тебе отсекли обе руки, – начал он рассказывать новости.
– Я рад, что он согласен оставить мне хотя бы ноги. – Рагдар обмакнул лепешку в мед.
– Ты… ты невыносим! Это ведь не шутки! Ты хоть соображаешь, что натворил?!
– А что я натворил?! – Рагдар стал серьезным и злым. – Что, по-твоему, я должен был делать? Если бы мы с Нартором просто стали их пугать мечами, то некоторое время, конечно бы, продержались. Но нас бы задавили числом. Подставиться под побои?! Мне уже не двенадцать, и меч у меня не деревянный. А главное – независимо от того, сбежали бы мы или попробовали драться, эта история бы длилась до бесконечности. Ну, ты сам, что ль, не помнишь, как было с Нартором?!
– И ты решил…
– Да! Я решил, что закончу это противостояние раньше, чем оно закончится нашим поражением. Неважно, как рассудит царь. Неважно, останусь я с руками или нет. Важно, что ни один подлец больше не рискнет распустить свой поганый язык в отношении кого-то из нас. Они знают, на что мы способны, – и это лучшая защита. Никто не рискнет остаться без руки.
– Я пытаюсь тебя защитить. Я просил встречи с царем, но он по-прежнему не желает меня видеть. Поэтому я послал за твоим отцом. А первый амир обещал похлопотать, чтобы суд состоялся не раньше, чем он приедет.
– Благодарю! – Рагдар протянул руку сквозь решетку, положил ладонь на плечо друга и стиснул его.
Вальдерас в ответ протянул свою и сжал плечо Рагдара.
– Я клянусь тебе, брат, – его переполняли чувства, а голос срывался, – я клянусь, что буду драться за тебя. Сейчас – и всегда.
– А я клянусь всегда драться за тебя. – Рагдар говорил серьезно, как никогда. – Но быть в меньшинстве – это судьба твоих друзей. С нами по-прежнему никто не желает водиться, – улыбнулся он.

* * *

Пришел день суда. Вальдерас, которого Нардх так и не признал, встал среди придворных.
Рагдару приказали опуститься перед царем на колено, склонив голову и прижав правую ладонь к левому плечу. По одну сторону от подсудимого встал второй амир, а по другую – Тарвелл Кханк.
Сначала говорил второй амир. Он подробно живописал увечье сына, пытаясь убедить царя в том, что Рагдар ответил мечом на невинные шутки.
– Он не вызвал его на поединок, как принято между благородными людьми! Нет, будто тать, напал на него и сделал калекой! Я прошу покарать злодея, как требует закон! За руку – две руки! – возмущенно закончил второй амир свою речь.
Потом говорил Тарвелл. Сдержанно признав вину Рагдара, он объяснил, ссылаясь на свидетельство Нартора, что Тирхан первым вытащил меч. Тарвелл обещал не только выплатить большую виру, но и платить ее ежегодно до самой смерти Тирхана.
– Виру? – негодующе переспросил второй амир. – Она не вернет моему сыну руку, зато даст понять всем горячим головам, что можно вот так калечить знатных людей! Нет, я совершенно не согласен с вирой, я требую отсечения рук!
Царь, внимательно выслушавший все стороны и свидетелей, задумался.
– Мне сложно рассудить, – наконец начал он. – Второй амир прав в своем требовании. Младший гвардеец Рагдар Кханк действовал непозволительно. Но, с другой стороны, Тарвелл Кханк имеет большие заслуги перед нами, и свидетели говорят, что Рагдар не нападал, подобно разбойнику, на безоружного. Поэтому… – Нардх сделал многозначительную паузу. – Поэтому пусть Атальпас решают его судьбу! Триста плетей. Если выживет – значит, Шестеро его простили. Если нет – так тому и быть. Второй амир, ты доволен?
– Да, государь, – склонился тот.
– Мой царь, – Тарвелл Кханк пытался сохранить спокойствие, но голос выдавал отчаяние: триста плетей для семнадцатилетнего Рагдара означали мучительную смерть, – мой царь, позволь, я отдам все свое имущество второму амиру, но не карай так моего единственного сына!
– Тарвелл, карать его или нет – решать Атальпас. Суд окончен.
– Нет, государь, суд еще не закончен! – Вальдерас решительно сделал шаг вперед. Он не гнул ни спину, ни шею, а твердо смотрел на царя единственным глазом.
В первое мгновение Нардх даже растерялся от подобной дерзости – никто и никогда не оспаривал его решения таким образом. Почти никто… Он пристально вгляделся в юнца, которого первый амир упорно называл его внуком, – вгляделся и ощутил приступ дурноты. Память как будто отбросила его на семнадцать лет назад, когда чуть более взрослая копия этого сопляка стояла перед ним – и говорила так же: «Нет, царь, ты можешь казнить меня, но не дочь, пока она не родит».
– И… почему суд не закончен? – наконец спросил он.
– Младший гвардеец Рагдар Кханк состоит в моей свите. По Кодексу ульмийского воина я несу ответственность за своего подчиненного. Я признаю, что он не должен был отсекать руку сына второго амира, и сожалею, что сам не сохранил должную дисциплину. Поэтому хочу разделить наказание со своим подчиненным согласно пятой части Кодекса.
– Я тоже… разделить хочу, – вперед выступил Нартор. – Я там был и, будь моя воля, с удовольствием бы отсек этому… и вторую руку.
– Я с ними. – Бальвир не стал сотрясать воздух громкими словами.
– Триста плетей на четверых, мой царь! Вот справедливый суд!
Двор замер – происходило нечто беспрецедентное. Но Нардх как будто ослеп и оглох: сингварец Карвен из царского рода Лентган стоял перед ним, закованный в цепи, жестоко избитый, но не сломленный: «Ты дал слово, что выполнишь мое желание. Вот оно: сохрани жизни своей дочери и ее ребенка!» – «Я давал одно слово, а жизни две». – «Тогда ребенку…»
Нардх встал с трона и подошел к Вальдерасу. Пристально рассматривая его, он кончиками пальцев коснулся пряди золотистых волос, прикрывавшей шрам от потерянного глаза. Перед ним было лицо ненавистного врага, лишившего чести его дочь, обрекшего ульмийское царство на тьму Господина Запределья. И этот же юноша был сыном его возлюбленной, но обреченной Даэрры, единственным напоминанием о том, что она вообще жила… Любовь и ненависть одновременно терзали душу Нардха, как волки, и жалили, как змеи.
– Плети? По царскому телу? – наконец собрался он с мыслями. – Нет, так не пойдет. Ты, – повернулся он к Тарвеллу, – выплатишь виру второму амиру. Благодари моего внука. А ты, – уже к Вальдерасу, – ты явишься ко мне завтра.

Первая руна

– Господин Силлагорон, вы один из ведущих специалистов по древней рунистике. Рунический словарь Шестимирного Ульма под вашей редакцией выдержал уже семь переизданий, верно?
– Восемь.
– Восемь! В голове не укладывается! Расскажите о первой руне в истории человечества, пожалуйста!
– Это самая примитивная руна из всех открытых на сегодняшний день. Ее без труда осваивают школьники специализированных аэдических учебных заведений. Она настолько примитивна, что, освой вы только ее, у вас не сформируется эхо аэда и вы без проблем спуститесь в терраполис, миновав счетчик Вальдераса.
– Вы про руну Таф!
– Конечно! Руна задействует гнев, раздражение, обиду, и, насколько мне известно, ее освоение даже рекомендуется при душевной терапии, поскольку она позволяет избыть травмирующие эмоции. Правда, этимологию названия этой руны мы так и не установили. Очевидно, звукосочетание «таф» появилось в результате словотворческой игры самого Вальдераса.
– Руна примитивная, но Вальдераса мы считаем великим аэдом…
– Это первая работающая руна в истории Шестимирного человечества. До нее – лишь тысячелетия рун Шести и мифов о Воплощенных, которые якобы могли их зачаровывать. Вы представляете, какое впечатление произвело на современников первое ее использование? Не Воплощенный, приговоренный к смерти незаконный сын преступных родителей являет мощь, которую даруют избранным лишь силы Извне!
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

Амиры и военачальники собрались в теуне военного совета. Царь не явился, как и всегда в последние годы, но пришел царевич: первый амир приучал его к военному делу.
Поняв, что Нардх по-прежнему предпочитает молиться, а не отстаивать границы своего царства, Радхан начал обсуждать военное положение на юго-западной границе Ульма. Сотхар, командующий южной армией, вздохнул:
– У карагартцев очень высокий боевой дух. Они убеждены, что их младшая царевна – Воплощенная Защитницы, а династия Сакхара проклята Запредельем. Наши же солдаты уже не верят ни во что и даже подумывают, что карагартцы правы – наш царь проводит слишком много времени в храме. Его ни разу не видели на этой войне. Прости за дерзкие слова, царевич, – склонился он перед Вальдерасом.
Тот кивнул в знак того, что вовсе не считает себя задетым. Он внимательно слушал Сотхара и других военачальников, вникая в азы военного командования. Живя в казарме и участвуя в учебных поединках, юноша не задумывался о том, что важны не только доспехи, мечи и мастерство в фехтовании или стрельбе, что не менее значимо, за что или за кого воины готовы жить и, следовательно, умирать…
Внезапно створы теуна распахнулись. На пороге стоял сам Нардх.
– Советуетесь, как вернее перебить наших солдат в бессмысленной войне? – сварливо поинтересовался он.
Участники совета почтительно склонились перед царем.
– Я иногда поражаюсь тебе, Радхан, – продолжил тот, пройдя к трону. – Ты самый умный человек в царстве, твоей мудрости достало вернуть мне внука. Но ты ни разу не предложил использовать открывшиеся возможности!
– Я не понимаю, государь, – еще ниже склонился Радхан.
– Династический брак – вот что дает победу обоим царствам!
– Династический брак?! – почти одновременно воскликнули никак не ожидавшие такой новости первый амир и Вальдерас.
– Царевна Ассанта юна и еще не сочеталась с первым халитом Двоих из Шести. Ее мать благосклонно отнеслась к моему предложению поженить наших детей. Мы заключим мир и сыграем свадьбу в Ульме. Кортеж невесты уже приближается к нашим границам. Поэтому заканчивайте этот никчемный совет, займитесь делами поважнее. Вальдерас, я хочу, чтобы ты встретил царицу и ее дочь в Дорожном дворце на южной границе. Радхан, ты будешь сопровождать царевича. В эскорт даю вам сотню гвардейцев под командованием эгата Марвина Шалеса. Выступаете завтра.

* * *

Новость о столь внезапном конце войны ошеломила ульмийский дворец. Времени на сборы оставалось в обрез, и Вальдерас поспешил на тренировочную площадку, где обычно его друзья проводили утренние часы.
Он застал поединок Бальвира и Рагдара. Как всегда, меч Рагдара оказывался быстрее, и, что бы ни делал Бальвир – уходил ли в защиту или нападение, – Рагдар его опережал.
– Бросай это дело, – смеялся Нартор. – Ты никогда его не достанешь.
– Когда-нибудь достану, – досадуя, пробормотал Бальвир.
– Не думай ни о прошлом, ни о будущем, погрузись в момент, – очень серьезно объяснял Рагдар. – Слейся со своим мечом, с мечом и разумом противника, стань им, но оставайся собой одновременно. Вальдерас?
– Мы завтра выдвигаемся на юг. Я женюсь.
Все растерянно замолчали.
– А на ком? – наконец поинтересовался Бальвир.
– На карагартской царевне.
– Мы же воюем с Карагартом…
– Дед считает, что эта женитьба – отличный способ прекратить войну. Он не хочет меня видеть, не хочет мне рассказывать о родителях, но требует, чтоб я стал фишкой в его партии госха…
– Ты этого сейчас не изменишь. – Рагдар был, как всегда, рассудителен.
– Дело в другом… – Вальдерас внимательно посмотрел на товарища. – Я всем нутром ощущаю, что не надо нам ехать в этот дворец, что-то плохое там. У меня не только руки, вся грудь холодеет при мысли о завтрашнем дне. И даже шея.
– Чутье?
– Да! И не поехать нельзя, и ехать тоже нельзя! Я чем больше об этом думаю, тем больше уверен, что прав!
– Что еще за чутье? – недоуменно спросил Нартор.
– Вальдерас иногда чувствует, что нужно делать, а чего не стоит, – ответил Бальвир. – И на моей памяти он еще ни разу не ошибался.
– Но мы не можем не ехать. У тебя не те отношения с дедом, чтоб из-за чутья перечить его воле, – задумался Рагдар.
– Хотя бы с амиром поговорю, но… Наверное, он не поверит.

* * *

Радхан внимательно выслушал юношу.
– Царевич, это вполне объяснимое волнение. Но я уверен, беспокоиться не о чем – с нами будут наши гвардейцы, встреча на нашей земле, в нашем дворце. У карагартской царицы поводов для беспокойства несравнимо больше, чем у тебя.
– Радхан, пойми… Дело не в тревоге, а в чутье. У меня есть особенное чутье, когда я точно знаю, как следует поступить. И сейчас я могу поклясться, что нельзя туда ехать!
– Возможно, и вправду царское чутье… Если и так, то ты мудро поступаешь, обсуждая предчувствие со мной, а не с дедом. Сейчас у тебя есть шанс доказать ему, что ты ключ к будущему династии Сакхара, а не ее проклятие. Не упусти его!

* * *

Тревожные предчувствия терзали и первого амира. На многие вопросы он не находил ответов: переговоры о династическом браке, да еще во время войны, – процесс небыстрый и очень официальный. Почему же он, первый амир, узнал о нем только сегодня, когда все уже было решено? Почему Нардх не спешит объявить жителям Ульма с царского балкона о том, что наследник Сакхара женится на наследнице карагартской короны? Почему еще не начаты приготовления к приезду царицы и ее дочери? Обычно к визиту таких гостей начинают готовиться за несколько месяцев…
Может, царская свадьба и не планируется? Не иначе как Нардх затевает гостеубийство в Дорожном дворце. Поэтому процессию и будет сопровождать один из самых верных царских псов, Марвин Шалес, не славящийся излишней щепетильностью в вопросах чести. Но царевичу лучше об этих соображениях не сообщать: юноша верит в неукоснительность Кодекса ульмийского воина, и рано ему в нем разочаровываться.

* * *

Чем ближе подъезжали они к южному Дорожному дворцу, тем больше холод тревоги сковывал Вальдераса, тем острее он чувствовал себя загнанным зверем, которого заставляют бежать прямо на копья охотников, не оставляя ни шанса, ни надежды на спасение.
Спокойная дорога, присутствие друзей рядом, хорошая погода, надежные и проверенные гвардейцы – все это казалось лишь иллюзией безопасности, и Вальдерасу потребовалась вся сила воли, чтобы не развернуть коня и не ускакать прочь, подальше от Дорожного дворца, деда, наследной короны… Пожалуй, сейчас бы он выбрал казарму. На коротких остановках около лошадиных поилок Вальдерас вновь и вновь обводил углем то на правой ладони, то на левой руну Таф – это немного успокаивало и позволяло ненадолго отвлечься от панической дрожи, охватывавшей все тело.
– Что это, царевич? – внезапно подошел к нему Марвин, пытаясь разглядеть руну.
Вальдерас даже не успел придумать ответ: та самая сила, которая сковывала холодом его тело, теперь сжала обе ладони в кулаки и скривила губы в стеснительную улыбку, будто его застали за непристойным делом.
– Да так, Марвин, детские суеверия, пора от них избавляться…

* * *

Когда они наконец-то добрались до дворца и настал час встречать гостей, ужас достиг апогея: Вальдераса тошнило, в глазах темнело, боль обручем сжимала виски.
– Совсем худо? – встревожился Рагдар.
– Я чувствую приближение чего-то очень страшного, словно на нас уже пала тень Смерти. Никогда ничего подобного не испытывал. Я хочу, чтобы вы трое надели под одежду кольчуги. Оружие возьмите все, какое сможете. Пусть Бальвир проследит, чтоб наши лошади оставались стреноженными. Не вздумайте ничего пить и за праздничным ужином ешьте только яйца. И не уходите с женщинами.

* * *

Немногочисленный по сравнению с отрядом Вальдераса кортеж Альманты из династии Тарниф состоял из вооруженных халитов и Смертных Сестер. Возможно, у царицы и в самом деле было больше причин для беспокойства, чем у него, но тревога не покидала юношу.
Халиты, возглавлявшие карагартскую процессию, разошлись на две стороны, и вперед выехали всадницы – сама царица и ее дочь.
В тот момент, когда Вальдерас увидел свою невесту, он забыл обо всем: о чутье, об осторожности, о правилах. Глядя в ее лицо, исполненное гордости, в ее медовые глаза, непривычно светлые для жителей царств Реки, юноша испытывал незнакомое чувство. Оно превратило в воду его мышцы. Жар, охвативший Вальдераса, можно было бы сравнить с тем, который поднялся из самых глубин, когда они с Рагдаром впервые подглядывали за девичьим купаньем или когда он первый раз ласкал девушку. Но те любовные игры не вызывали в нем и доли того волнения, которое сейчас подступило к горлу.
Ассанта не походила ни на дочерей вельмож, ни на жен простолюдинов. Ее грудь закрывала кираса с золоченым изображением луны, а на поясе был меч. Дева-воин и царь-дева! «Карагартская династия исконно управляется царицами, они верят в свое происхождение от Защитницы, – вспомнил Вальдерас рассказ первого амира. – Верят, что царица являет себя в трех женских ипостасях демиурга: когда она становится матерью, она – Создательница, когда вершит судьбы подданных – Хранительница, а когда воюет – Защитница. Но это не всё: карагартцы верят, что царевна Ассанта – Воплощенная Защитницы, как Кшартар был воплощением Создателя».
Завершив церемонии царского приветствия, гости и хозяева проследовали в пиршественный зал. Ассанта поравнялась с Вальдерасом. Она склонилась к его уху, и тот вдохнул терпкий запах ароматического масла. Нежные губы почти коснулись его кожи и горячо прошептали:
– Не надейся когда-нибудь развести мои колени.
И она последовала за матерью, уже не оглядываясь на него.

* * *

Традиционные ритуалы знакомства будущих царственных родственников, обмен учтивыми репликами перед тем, как рассесться за столом… Вальдерас все делал в точности так, как учил его первый амир, но мыслями метался от обжигающего чувства к Ассанте до леденящего предчувствия смертельной угрозы. Единственная неформальная реплика царевны связала воедино вспыхнувшую страсть и предчувствие смерти.
– А я гляжу, царевич и его друзья не очень хотят разделить с нами трапезу, – вывел Вальдераса из задумчивости голос царицы Альманты. И пока он лихорадочно искал достойные слова для ответа, та продолжила: – Чутье подсказывает тебе, что наша встреча кончится не свадьбой. Ты не мог не приехать, но пытаешься предотвратить сегодняшний финал. Понимаю.
– Какое чутье, царица?
– Царское чутье, царевич. Тебе дано слышать разговоры демиургов о нашей судьбе. Ты не различаешь слов, но догадываешься об их значении. Это свидетельствует о царском происхождении еще красноречивее, чем внешнее сходство с отцом.
– И какой же финал я предчувствую? – хрипло спросил он ее.
– Ты не хуже меня знаешь какой. Лучше я расскажу о начале. Твоя мать была рождена Даэррой Атальпас. Именно на нее пал жребий после ухода ее предшественницы. Нардх Сакхара – истинный царь, неподвластный ни одному из смертных, отмеченный дыханием демиургов, растил дочь, готовый по воле Шести принести в жертву свою кровь. Но в то время бледнокожие сингвары восстали против власти Ульма. Нардх истребил непокорных, а их царя привезли в Ульм. Он внушил любовь Даэрре, которая зачала тебя и стала неугодной жертвой для Атальпас.
Рассказывая, Альманта не отрывала глаз от его лица и сама себе удовлетворенно кивнула, прочитав во взгляде юноши понимание.
– Думаю, ты уже догадался, что я хочу еще сказать. Ты не должен был рождаться, твое рождение – это проклятие, а не благословение династии Сакхара. Атальпас всегда получают свое. – Она перевела взгляд с Вальдераса на Марвина: – Его в храм. Остальных убить.
Марвин кивнул и, прежде чем до Вальдераса и его друзей дошел смысл сказанного, пронзил мечом дернувшегося было первого амира. Юноши вскочили, обнажая клинки. Лишь меч царевича оставался в ножнах.
– Вчетвером?! Против сотни гвардейцев?! – пробормотал Рагдар.
– Стрелять не будут, своих побоятся задеть, – ободрил его Нартор.
– Расступитесь! – И Вальдерас вспрыгнул на стол.
Он развел руки в стороны, направив ладони на вооруженных людей, закрыл глаза, собираясь с мыслями и вкладывая всю свою ярость и жажду жизни в дыхание, и резко, на выдохе, выкрикнул:
– Таф!
Неведомая сила отбросила нападавших к самым стенам залы. Раздались стоны и проклятия. Время для отступления было выиграно.
– Уходим! – скомандовал Вальдерас.
За его спиной раздался яростный голос царицы:
– Ты все равно сдохнешь, бледнокожее отродье!
Вальдерас обернулся, уже боковым зрением заметив движение ее руки, посылающей ему в спину нож.
– Таф! – успел он выкрикнуть, направив ладонь с руной в сторону летящего ножа.
Отброшенный той же неведомой силой, нож отлетел обратно – и впился в горло Альманты.
Руна отняла все его силы. В глазах потемнело, а звуки из внешнего мира доносились глухо, как будто уши залило воском. Ноги подкашивались.
– Бальвир, поддерживай его, Нартор, прикрывай сзади! – приглушенно доносились до Вальдераса команды Рагдара.
Как они добрались до конюшни, он помнил смутно, лишь иногда различая отблески взлетавшего меча Кханка.

* * *

Друзья ушли от погони и позволили лошадям идти неспешным шагом. Ни один не представлял, что делать дальше: возвращение в Ульм означало встречу с Нардхом, по приказу которого, скорее всего, и действовал Марвин. Но кроме Ульма идти было некуда.
Каждый из них погрузился в невеселые мысли, и вдруг Рагдар расхохотался. Остальные недоуменно воззрились на него.
– Рагдар? – спросил Вальдерас.
– Я… я смеюсь над тем, как Атальпас нас испытывают. В двенадцать лет мы были вдвоем против десяти. Помнишь, Нартор? Потом мы с тобой – против четырнадцати. Сегодня мы были вчетвером против сотни. Что завтра? Вчетвером против армии?
Рагдар снова расхохотался. И, несмотря на бедственное положение всех четверых, он хохотал не один.

Царь

– Господин Силлагорон, расскажите, пожалуйста, о государственном устройстве ульмийского царства при Нардхе Сакхаре.
– Государственное управление включало в себя две сферы: светскую и религиозную. Светскими вопросами занимались министры, которых называли амирами. Религиозными – халиты, это жрецы Шести. Амиры и халиты входили в Совет при царе и при его наместниках в любом городе. Конечно, существовала иерархия: первый амир, второй, третий… Так же и с халитами.
– Какую же роль играл сам царь?
– Правитель объединял в своем лице обе ветви власти: с одной стороны, он формально считался первым воином и обязан был принимать вызовы равных на поединки, с другой – называл себя Смертным Братом Шести, и последнее слово в религиозных спорах оставалось за ним.
– Но ведь культ Шести – не единственный в Древней Ханшелле?
– Нет, не единственный, как и в других пяти мирах. Были распространены всевозможные природные культы (например, в Ханшелле очень почитали Ульму, богиню плодородия), которые продолжали существовать еще много поколений после Вальдераса. Но эти культы являлись частью быта и не вошли в атрибутику царской власти. В отличие от культа Шести.
– А как же тесситы?
– На них бы я остановился позже.
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

Возвращаться в Ульм, не разузнав обстановку, было безрассудно. На разведку отправили Бальвира. Тот привез еду и новости.
– Вальдерас, тебя и первого амира объявили предателями. Якобы вы убили карагартскую царицу, чтоб продолжить войну. А Шалес, пытаясь защитить Альманту, убил амира. Еще говорят, что ты проклятие Шести, что Запределье дало тебе темную силу и тебя следует судить не только за предательство, но и за колдовство. За тебя назначили вознаграждение: столько золота, сколько ты весишь.
– Получается, Шалес действовал по приказу Нардха, – растерянно пробормотал Рагдар. – Значит, не он нас предал …
Такая мысль уже посещала всех четверых. Но никто не смел не то что говорить, а даже думать о таком.
– Нардх верит, что Ульм оскорбил Атальпас и должен принять возмездие. От амира и меня он хотел избавиться, чтобы беспрепятственно сдаться Карагарту. Царь… – голос Вальдераса дрогнул, – царь предал свое царство. Не нас.
– И что нам делать с таким царем? – глухо спросил Нартор.
– Свергнуть. И не смотри на меня так, – поймал он скептический взгляд Нартора. – Поверь, бросить вызов в тринадцать лет тебе было намного страшнее, чем сейчас – царю.
– У нас есть руна. И есть вероятность, что кто-то из сильных родов воспользуется свержением Нардха и объявит царем кого-то из своих. Сошлются на то, что ты проклятие, – прикинул Бальвир шансы на успех.
– Согласен. И я думаю… – Вальдерас многозначительно посмотрел на друзей. – Я уверен, что нам нужна поддержка кого-то из военачальников. Если армия встанет за нас, пусть все эти интриганы плетут заговоры в Запределье.
– А армия встанет за нас? – скептически спросил Бальвир.
– Я был на военных советах и слышал ропот на Нардха. Если я докажу, что приведу Ульм к победе, найдутся такие, которые не захотят менять династию во время войны.
И они начали обдумывать план, шаг за шагом. Им не верилось в счастливое его осуществление, но лучше уж было рискнуть в борьбе за царский венец и Ульм, чем стать безвестными скитальцами, бесславно спасающими свои жизни.

* * *

В торговые ворота Ульма они проехали в повозке мельника, скрываясь от стражи среди мешков с мукой. Чтобы не рисковать жизнями друзей понапрасну, Вальдерас оставил их в одной из портовых таверн. Сам же, надвинув на лоб капюшон плаща, отправился к дому военачальника Сотхара.
Гвардейцам у входа Вальдерас назвался вестником убитого первого амира.
– Радхан Шелвис просил передать важное послание господину Сотхару в случае своей гибели, – многозначительно объяснил он воинам, скрывая лицо капюшоном и молясь Атальпас, чтоб его расчет на дружбу между первым амиром и Сотхаром оказался верен.
Поколебавшись и решив, что само по себе признание в связи с первым амиром – рискованный шаг, доказывающий честность помыслов, гвардейцы пропустили посланника, а рабыня проводила его в теун и попросила ждать.
Часы тянулись. Вальдерас обдумывал ясные и простые слова, которые убедили бы Сотхара присоединиться к нему. Но юношу не оставляли беспокойство и страх, что прославленный военачальник прикажет арестовать его и препроводить к Нардху.
Раздались чеканящие шаги. В теун вошел Сотхар. Царевич откинул капюшон.
– Господин Сотхар, приветствую. – Тянуть было ни к чему, Вальдерас решил сразу выяснить, захочет ли военачальник с ним разговаривать или с ходу закует в цепи.
– Царевич?! – Сотхар не ожидал увидеть его, но тем не менее уважительно склонил голову и прижал правую ладонь к левому плечу.
Расценив этот жест как добрый знак, Вальдерас продолжил:
– Ты веришь, что мы с господином Радханом – предатели? – Он намеренно назвал первого амира по имени, надеясь, что оно оживит магию дружбы, которая вынудит Сотхара слушать его благожелательно.
Но военачальник колебался с ответом.
– Сотхар, ты, не боящийся ни меча воина, ни кинжала убийцы, не должен робеть перед звуком слов и правдой, стоящей за ними. К тому же, – Вальдерас грустно усмехнулся, – что бы ты сейчас ни сказал, я не смогу использовать против тебя ни слова. Меня объявили предателем, и мое слово против твоего не стоит ничего.
Сотхар жестом пригласил юношу за чайный столик и уселся сам. Некоторое время он молча изучал прихотливый узор, сложенный из отполированных черепашьих панцирей на столешнице.
– Возможно, – наконец заговорил он, тщательно подбирая слова, – возможно, я не доверяю рассказу Шалеса. Но это не отменит царский указ касательно тебя, царевич.
– В Кодексе ульмийского воина говорится, что царь – это первый воин, ведущий армии царства к победам, а народ к процветанию. Он кузнец цепи времен. Звенья истории, выкованные им, должны рождать гордость в душах мужчин и спокойствие за будущее детей в сердцах женщин. – Вальдерас говорил горячо, в точности повторяя интонации Рагдара, потому что никто не умел говорить о Кодексе ульмийского воина так же убедительно, как он.
– Я помню Кодекс, царевич, к чему сейчас о нем? – поспешно перебил его Сотхар.
– Воин служит не царю, а царству. Цари сменяют друг друга, но нашим детям мы завещаем славное прошлое, спокойное настоящее и могущество, чтобы завоевать великое будущее. Царство – корабль, плывущий по Вечной Ульме времен, а царь – капитан. Матросы подчиняются капитану, но заботятся о корабле. – Вальдерас говорил так страстно, словно заклинал руну, надеясь, что души тоже состоят из дхарм, узор которых можно менять.
– Царевич, я помню Кодекс, – еще тревожнее и раздраженнее повторил Сотхар.
– Куда плывет корабль Ульма, Сотхар? К достойному ли будущему ведет его наш капитан?
– Я не хочу слышать ни намека, ни тени намека на измену, царевич. Уходи из моего дома, пока я не позвал стражу!
Вальдерас встал:
– Куда плывет Ульм, Сотхар? И что ты скажешь сыновьям, когда капитан пустит наш корабль ко дну, потому что считает его проклятым? Кому служишь – царству или царю? Через неделю тебе предстоит выбрать.
Вальдерас вышел, не дав главнокомандующему возможности ни согласиться, ни возразить. Царевич хотел, чтобы Сотхар запомнил его вопрос, а не свой ответ.

* * *

Вальдерас потратил четыре дня, чтобы встретиться с теми сторонниками и друзьями первого амира, в надежности которых был более или менее уверен. Стража за ним не приходила. Это значило, что их преданности покойному амиру хватало, по крайней мере, на то, чтоб не выдавать царевича Нардху. Наконец настал день, который Вальдерас называл днем Суда Атальпас.
У них была только та одежда, в которой они покинули Дорожный дворец, и в оставшееся время друзья привели ее в порядок, чтоб выглядеть достойно в глазах Неназываемого, но Многоименного. Когда забрезжило утро назначенного события, утро, в которое они проснулись, не надеясь увидеть вечер, юноши оделись и причесались со всем тщанием и направились к дворцу.
Они поднялись по тридцати шести ступеням к царским вратам. Вальдерас скинул капюшон и выставил правую ладонь с начертанной руной в направлении охранявших вход гвардейцев.
– Я, Вальдерас Сакхара, единственный наследник династии Сакхара, повелеваю вам опустить мечи и не препятствовать мне в моем наследном доме. Иначе я обрушу на вас гнев Атальпас.
Стражники выхватили мечи.
– Таф!
Неведомая сила отбросила воинов прочь, сбила с ног и больно ударила об стену дворца.
– Каждому, кто посмеет встать на моем пути, – Вальдерас говорил, вытянув обе руки и возвысив голос так, чтоб его слышали и те, кто уже подбежал на шум, и те, кто еще спешил к ним, – я снесу голову силой Атальпас! Прочь с дороги!
И он перешагнул порог царского дворца, изо всех сил делая вид, будто руна не ослабила его и он произнесет ее столько раз, сколько понадобится, чтобы защитить себя и друзей.
Гвардейцы и рабы, напуганные неведомой им силой, расступались перед ним, и никто не рискнул воспрепятствовать царевичу по пути в тронный теун. Вальдерас шел, выставив вперед ладони с начертанной на них руной, зная, что друзья прикрывают спину и что он точно проживет те минуты, которые ему нужны, чтобы дойти до Нардха.

* * *

Вальдерас и его спутники вступили в тронный теун в мертвой тишине.
Царевич осмотрелся, выискивая среди придворных тех, с кем встречался. Заметив Сотхара и других, он удовлетворенно кивнул сам себе и вперился цепким глазом в Нардха, потерявшего дар речи от дерзости внука.
– Царь Нардх из ульмийской династии Сакхара! Я, Вальдерас Сакхара, твой внук, обвиняю тебя в том, что ты предал свое царство, в том, что ты перестал быть царем Ульма и являешься ставленником Карагарта!
– Как смеешь ты говорить такое царю, бледнокожий ублюдок! Я сам был в Дорожном дворце и видел, как ты убил карагартскую царицу, презрев закон гостеприимства и свой долг перед Ульмом! – Марвин Шалес, храня верность Нардху, выступил вперед, доставая из ножен меч.
– Еще движение, и я надавлю сильнее. – В горло второго мечника уперся клинок Рагдара.
Вальдерас перевел взгляд на Марвина:
– Карагартская царица приказала нас убить. А ты заколол первого амира.
– Твой грязный язык не знает правды, бледнокожее отродье, – ухмыльнулся Марвин, всем видом показывая, что даже клинок у горла не заставит его замолчать.
– Я готов поклясться в истинности своих слов в храмовом портале Атальпас. Я готов поклясться самым дорогим, что у меня есть, – моими друзьями. А ты поклянешься жизнями своих детей, Марвин Шалес? Поклянутся ли в истинности твоего свидетельства гвардейцы, которые выполняли твои приказы в Дорожном дворце?
Вальдерас публично призвал к клятве многих, и Марвин понимал, что мало кто из участников событий в Дорожном дворце рискнет клятвопреступлением навлечь на себя гнев Атальпас.
– Зачем ты явился? – вмешался Нардх.
– Я понимаю, царь, почему ты хотел моей смерти. Из-за проступка моей матери ты считаешь, что навлек гнев Атальпас на Ульм, и в поражении от оружия Карагарта видишь заслуженное возмездие. Но царь должен бороться за свое царство. И неважно, кто враг – Карагарт или Атальпас, для царя нет ничего превыше царства! Ради него стоит побеждать других царей и сражаться даже с демиургами, если понадобится!
– Ты себя слышишь? Святотатец, как ты смеешь даже думать так?! Борьба с Атальпас!
– Атальпас завещали царям быть хранителями своих царств! И это ты, Нардх из династии Сакхара, отступил от их заветов, предавая Ульм Карагарту. А кто из нас прав, могут рассудить только демиурги. К тому же, – Вальдерас усмехнулся, – Атальпас ведь не получили в жертву царскую кровь семнадцать лет назад. Пришло время ее пролить в храмовом круге.
– Тебе известен Талассат… Так ты бросаешь мне вызов, щенок?! – Нардх медленно и грозно поднимался с трона во весь рост.
– Да, царь. Я хочу, чтобы Атальпас рассудили, кто из нас достоин венца.
Нардх не ответил. Время его решений прошло. В истории Ульма случались вызовы царям, если правопреемник мог доказать, что правитель отступил от долга перед царством. Свидетелям вызова предстояло решать, убедил ли Вальдерас ульмийских вельмож в отступничестве Нардха.
В полной тишине командующий Сотхар согнул в локте левую руку и правой ладонью медленно и ритмично начал ударять по левому предплечью. Сначала удары были едва слышны. Но вот к нему присоединился третий амир, а потом командующий северной армией, а после первый казначей… Один за другим люди первого амира, с которыми встречался Вальдерас, подхватывали ритуальный жест, требующий поединка между царем и его преемником, пришедший из темной древности, когда предки ульмийцев еще не знали плуга и следовали со своими женами и скотом за вождем. Вскоре почти все вельможи, бывшие в зале, включились в ритуальное действо.
Вальдерас улыбнулся. Теперь до поединка с Нардхом он и его друзья были неприкосновенны. Рагдар опустил клинок.

* * *

Накануне храмового поединка нечеловеческий сон одолел Нардха. Он забылся так глубоко, словно звезда Ахтесса уже призвала его присоединиться к предкам в Полях Вечной Пахоты.
Он оказался в Дарнитской пустоши, и в нос ударили запахи степного разнотравья. Отовсюду исходившее ровное зеленое сияние затмевало свет звезд. «Сон Извне», – с богобоязненным трепетом понял Нардх.
Он в замешательстве стоял на торговой дороге, пересекавшей пустошь, ведущую мимо меловых гор. Вдруг к нему подлетел воробей, опустился и сделал несколько прыжков, словно приглашая следовать за собой. Воробей… Дурной знак, но иных не было.
Он пошел за птицей, и вот она свернула с пути к Южным меловым горам. Сердце ульмийского царя бешено колотилось – Нардх понял, куда воробей его ведет. Он не хотел туда, каждый шаг давался труднее предыдущего, но воробей неумолимо вел его в то проклятое место, куда он семнадцать лет назад зарекся возвращаться …
Нардх приблизился к одной из скал. Сейчас она ничем не отличалась от прочих, но семнадцать лет назад в ней прорубили пещеру, а вход завалили так, чтобы никто не вышел и не зашел. За годы насыпь сгладилась и уже вовсе не походила на творение рук человеческих.
Воробей исчез. Около заваленного входа Нардх обнаружил кирку. Он взял инструмент и ударил по завалу. Потом еще несколько раз. Камни посыпались, освобождая проход.
В пещере оказалось светло: альгирдовый свет исходил от стен. Нардх вступил внутрь. Его естество сопротивлялось, но все та же сила толкала его вперед, а ему оставалось лишь бессильно наблюдать со стороны, как будто тело больше ему не принадлежало.
Царь миновал длинный узкий коридор, уходивший вниз, и дошел до кельи, в которой семнадцать лет назад оставил умирать свою падшую дочь.
Меловые стены кельи стали альгирдовыми – так Кшартар называл этот ядовито-зеленый камень Извне. Но не на альгирд смотрел великий царь, Смертный Брат Шести… У дальней стены кельи, опустив руки вдоль складок белого ритуального одеяния, стояла молодая женщина. Его Кшалла, которой выпал жребий носить имя Даэрры Атальпас, когда началась ее десятая весна. И первое отступничество совершил тогда он, Нардх, потому что сохранил в своем сердце имя, данное ей при рождении. Может, это его следовало замуровать живым, может, преступно упрямая память его сердца о любимой дочери не позволила той вверить свою жизнь Шести и посвятить им свою смерть… Он не смог пожертвовать даже памятью о ее человеческом имени, а требовал, чтоб она пожертвовала своим дыханием …
Приблизившись к ней, царь замер от ужаса: перед ним стояла точно его дочь, но глаза ее, глядящие на него и сквозь него одновременно, были альгирдовые…
– Кшалла, – выдохнул Нардх.
– Я ждала тебя, отец, – вырвался родной низкий голос, пленявший слух многих юношей. – Я ждала, чтобы напомнить о царском слове и о царском долге…
– Я не понимаю…
– Не обманывай себя. Ты не выполнил до конца ни отцовский долг, ни царский. И завтра ты совершишь последний выбор: завтра ты должен решить, кого принести в жертву – царя или человека.
– О чем ты, дочь моя?
– Царь или человек, Нардх! Один из них неминуемо умрет, и тебе решать кто! Тебе! Не Атальпас! – Голос Кшаллы набирал силу, отражаясь от стен и заполняя все пространство.
Когда замер последний звук, Кшалла рассыпалась на стаю воробьев, и Нардх проснулся.

* * *

Ночь складывала исчерна-звездные крыла, уступая небо шестикрылому белому орлу, на котором Хранитель облетал Ханшеллу, держа фонарь Правды и Жизни, названный смертными солнцем.
Нардх мучительно вслушивался в себя. Царское чутье молчало, и исход поединка оставался темен. Умрет либо царь, либо человек… Нардх не сомневался, что в этих словах суть послания Сна Извне, но значение его было туманным и неясным.
– Мой царь, время… – в покои спального теуна вступил первый халит, Джарс из рода Мерханнов.
Нардх обреченно посмотрел на Джарса. Тот, поймав взгляд и истолковав его превратно, склонился еще ниже.
– Твой внук – Сакхара. Кровь орла течет в его жилах. Но крылья еще не оперились, а глаза еще слепы, мой царь!
Нардх хотел было объяснить, что не поражения он боится, что он не понимает, чего от него желают Атальпас и какой выбор он должен сделать, но махнул рукой. Если он, Смертный Брат Атальпас, не знает, как толковать Сон Извне, что может знать халит, пусть даже и первый…

* * *

Храм Атальпас уже полнился зрителями. Все жители великого Ульма пришли свидетельствовать поединок между царем и его преемником, между прошлым и возможным будущим. Храмовые сражения между правителем и претендентом на царство случались раз в несколько поколений, и отцы и деды ныне живущих ульмийцев не видели ничего подобного.
Нардх ждал часа в царской тальпе, выдолбленной под ареной. Напротив него, согласно обычаю, сидел Вальдерас, а Круг шести халитов возносил молитвы Атальпас, чтобы они рассудили, какая жертва им угоднее и какому царю вести корабль царства по волнам Вечной Ульмы Времен.
Нардх не слышал молитвы и не замечал подземного холода, всегда царившего в храмовых тальпах. Сквозь прикрытые ресницы он смотрел на золотоволосого внука. «Царь или человек, тебе решать, не Атальпас», – вспоминал он Сон Извне и бился над его значением. До этой ночи все казалось понятным: из-за падения дочери Ульм утратил защиту Шести и остался беспомощным перед испепеляющей яростью Господина Запределья. И он видел свой царский долг в том, чтоб переиграть, перехитрить силы Извне: отдать победу в войне сохранившему богобоязненный трепет Карагарту, принести в жертву своего внука… Царь или человек… Сны Извне всегда имеют смысл, но как постичь его?
Погруженный в мысли, Нардх не слышал окончания молитвы. Он увидел, что Вальдерас встал и направился к лестнице, ведущей на храмовую арену. Царь пошел за ним. Выйдя на арену, он постоял, ослепленный яркими солнечными лучами, наслаждаясь их теплом, разлившимся по коже. Он оставался погружен в мучительные раздумья, и звуки почти не доносились до него. Но по отдаленному гулу Нардх догадывался, что толпа на трибунах неистовствует.
Они встали друг напротив друга по внешней окружности альгирдового портала Шести в центре арены, обнажили мечи и сошлись.
Царь или человек… Нардх был опытным воином и талантливым мечником. Механически отражая удары Вальдераса и делая ответные выпады, он продолжал размышлять, но постепенно мысли о Сне Извне сменились воспоминаниями. Нардх вспоминал, как наконец-то после многих молитв зачала его любимая жена, единственная, на которой он женился по зову сердца, а не во имя Царства. Как родила она дочь, для которой они с тщанием и любовью выбирали имя. Как на нее, на Кшаллу, пал жребий стать Даэррой Атальпас, как он, упрямясь, в сердце своем продолжал ее называть именем, данным при рождении…
Вальдерас развивал яростную атаку. Пытаясь пронзить царя в левую сторону груди, юноша открылся. Нардх было воспользовался этим, и его меч уже почти вошел в межреберье – но вместо того, чтоб завершить выпад, царь отступил. Этот юноша, сын преступной связи, защищал не только свою жизнь. Он боролся за жизни друзей, за будущее царства, за военные победы. А за что борется он, Нардх? Что останется после убийства внука? Династия Сакхара кончится, начнется грызня за престол между сильными ульмийскими родами, и кто бы из них ни победил, восторжествует карагартское царство. Царь или человек…
Его дочь, его Кшалла, была обречена, но свою смерть она выбрала сама, не приняв предуготованный конец. Как вчера сказал ее сын? Сражаться и против Атальпас, если понадобится? И благодаря ее мятежу, из-за ее бунта у династии Сакхара остался единственный наследник, единственный преемник, жизнь которого он клялся сингварскому царю сохранить.
Меч Вальдераса рассек воздух прямо около шеи, и из-за яростного выпада левое плечо юноши снова открылось. Последний орленок гнезда Сакхара… Нардх не только не воспользовался очередной возможностью поразить внука, но даже отскочил, будто боясь его задеть. Кто останется, если кровь последнего птенца династии Сакхара прольется на клятые руны Шести? Он, Нардх, наследник вымершей династии, отец, потерявший своих детей, дед, лишившийся внуков, царь, ждущий, когда враждебная страна поглотит его Ульм… Царь ли еще? Царь или… человек?
Ответ, который он мучительно искал с ночи, оглушил своей очевидностью. Демиургам нужна царская жертва – и царь сегодня умрет. Неминуемо. Даже если он, человек Нардх, останется жив. Демиурги уже все решили – и ему выбирать: умрет царь, пролив свою кровь или задохнувшись в руинах гибнущего царства.
Вальдерас с неопытностью и безрассудством юности в третий раз сделал рискованный выпад. Но Нардх не стал ни блокировать удар, ни уходить от него. Он ощутил, как сталь вонзается в его плоть, и улыбнулся: он умирает царем. Затем почувствовал, как колена, доселе никогда не касавшиеся земного праха, ударились об альгирд арены, и поднял слепнущие глаза на Вальдераса:
– Царуй!

Часть II

Осада «цитадели»

Дар стратега – самая загадочная человеческая способность. Любой человек может с известной долей успеха овладеть алгоритмами логиков или аэдическим искусством. Но стратегом можно только родиться. Мы не понимаем механику данной способности. Стратег – это человек, который ощущает движение потоков дхарм в пространстве-времени и из всех вероятностей развития истории может выбрать самую выгодную для себя. Я проиллюстрирую свою мысль метафорически: все человечество делится на слепых и зрячих. Стратег – это зрячий, и чем сильнее его зрение (то есть дар, способность), тем больше дорог он различает и может выбрать самый благоприятный путь. Остальное слепое человечество идет за ним. Именно благодаря своему чутью стратеги исторически занимали ведущие политические и социальные роли. Дар стратега известен с Древнего мира: в те времена его называли царским чутьем и приписывали только царям, хотя, конечно, оно было не только у них. Впервые термин «стратег» ввел Каора Риццу, но об этом читайте в истории Шестимирной Конвенции. Исследования психологов доказывают, что дар стратега подвержен эмоциональному состоянию и не сопоставим с органами чувств. Так, например, вы точно различаете зрительную и слуховую информацию. Стратег же в ряде случаев может интерпретировать ощущение чутья как эмоцию. Или же эмоция может подавить чутье, чем стратеги и пользуются в конкурентной борьбе друг с другом. Многие живут, не осознавая свой дар. Это обычно означает, что он не очень силен. Проверить себя можно в кабинете 104 (пройти тесты).
Из конспекта первой лекции Альтирэ Дорран по «Введению в аэдическое искусство» студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Все уже были в сборе: и съемочная группа, и герои репортажа. День месяца ханнитха выдался не по-осеннему погожим и позволял записать интервью на живописном фоне построенного в виде средневековой башенки подъезда.
Глэсса Къерэн подошла к двум мужчинам и огненно-рыжей женщине, стоящим поодаль от оператора, готовящего камеру к работе.
– Госпожа Тариэн, господин Нордрек, господин Таэрдос, почти все готово. С кого начнем?
– Если можно, я бы хотела говорить последней, – ответила женщина.
Мужчины переглянулись.
– Может, с вас, господин Нордрек? – спросил тот, кто был моложе. Он выглядел лет на двадцать пять и казался бы совсем юным, если бы не аккуратная ухоженная бородка и усы.
Дородный господин Нордрек важно кивнул:
– Как тебе больше нравится, Ри, мне все равно. Госпожа Къерэн, а можно указать в титрах, что я сдаю в аренду подвальные помещения в Сайтэрре по выгодным ценам?
– К сожалению, нет, господин Нордрек, – ответила Глэсса. – Подобная информация считается рекламой и, согласно политике Первого Антарионского, должна оплачиваться.
Звукооператор подошел к Нордреку и некоторое время провозился, закрепляя микрофон на лацкане его пальто. Глэсса встала напротив и будничным голосом начала инструктаж:
– Господин Нордрек, отвечая на вопросы, смотрите не в камеру, а на меня. Прошу отвечать развернуто, а не односложно, так как в сюжете вопросы будут вырезаны: зрители должны понимать, о чем идет речь. И последнее: просим подтвердить, что в помещении, куда переместятся съемки, нет аэдов. Иначе редакция передачи «Утро Антариона» оставляет за собой право взыскать с вас за испорченное оборудование.
– Нет, аэдов у нас отродясь не было, иначе бы пришлось переходить с ламп на свечи, – усмехнулся Нордрек.
– Отлично, формальности улажены, – кивнула Глэсса. – Ребята, готовы? – обернулась она к операторам. – Ну, тогда поехали!
Камера заработала, и широкое лицо Нордрека приняло серьезно-озабоченное выражение.
– Господин Нордрек, расскажите о вашем основном виде деятельности, – начала интервью Глэсса.
– Я бизнесмен, но был им не всегда. Я из тех людей, которые сделали себя сами, не имея ни связей, ни могущественных покровителей, ни богатых родственников. Начинал преподавателем Музыкальной академии и не понаслышке знаю, как тяжело простым учителям в наше время, как непосилен учительский труд и как мало за него платят!
– Наверное, именно вашим преподавательским прошлым и продиктовано желание заниматься благотворительностью?
– Уже в академии я понял, что хочу помогать молодежи. Ведь она – будущее нашего мира! Я как патриот Антариона мечтаю, чтобы на смену нам пришло достойное поколение! И делаю все, что в моих скромных силах!
– Уточните, пожалуйста, что конкретно вы делаете?
– Вот, – широким жестом Нордрек показал на башенку подъезда. – Работа молодежного клуба «Цитадель» возможна только благодаря мне! Вы же знаете, как дорого стоит аренда сайтэррских помещений в наши дни. Тем более вблизи от одной из центральных станций терраполиса. Прекрасные люди, организовавшие работу этого клуба, никогда бы не воплотили свои мечты в жизнь, если бы не я. Я рассказываю не для того, чтобы похвастаться, ни в коем случае! Я лишь подчеркиваю, как много в нашем мире зависит от порядочности и патриотизма каждого из нас! И пусть другие предприниматели видят во мне безумного, который теряет большой доход, отдавая помещение в безвозмездное пользование молодежному клубу! Но я ради детей готов на все! На любые траты и потери! Все ради детей! – На этой фразе Нордрек еле сдержал слезу умиления собственным самопожертвованием.
– А вы сами предложили помещение организаторам клуба?
– Я патриот, слежу за деятельностью здоровых политических сил и стараюсь общаться с молодыми политиками, подающими надежду. Я однажды им так и сказал: «Я обычный бизнесмен, но душой патриот. Сердце во мне – сердце патриота. И если я могу помочь хоть чем-то, говорите!» Через некоторое время у меня попросили помещение для молодежного клуба. Как я мог отказать?!
– Спасибо, господин Нордрек, мы закончили. Господин Таэрдос, ваша очередь!
Пока звукооператор возился с микрофоном, отцепляя его от лацкана Нордрека и закрепляя уже на черном пальто Риемо, Глэсса повторила инструктаж. Риемо кивнул в знак того, что все понял. Снова включилась камера.
– Господин Таэрдос, расскажите, пожалуйста, для кого был создан клуб и какие задачи он выполняет?
– Клуб был создан для подростков и молодых людей от четырнадцати до двадцати пяти лет, которых в нашем обществе принято называть «трудными». Их так называют потому, что стандартные педагогические методики с ними не работают, а большинство педагогов не готовы искать новые. Родители же не всегда умеют наладить отношения с собственными детьми. Я бы сказал, что трудных подростков не существует, это миф. Те, кого называют трудными, или сами себя таковыми считают, или их таковыми видит общество. Наш клуб призван найти подход к этим молодым людям и помочь им социализироваться.
– Я слышала, что ваш клуб создан для какой-то конкретной категории подростков. Можете уточнить?
– Наш клуб объединяет представителей молодежной субкультуры, известной как дети кэльвы.
– Расскажите немного о них, пожалуйста.
– Дети кэльвы, или просто кэльвы, – это направление молодежной субкультуры. Кэльва с древнеульмийского приблизительно переводится как «осознание мира» или «очищение разума». Представители этой субкультуры считают, что Кэлидарра, одна из возможных вселенных, осмысляет себя через человеческий разум, но люди слишком заняты собой, чтобы слышать вселенную. На эту философскую мысль, появившуюся во времена Вальдераса, наслаивается огромное количество магических представлений.
– Действительно, философия древняя. Насколько я помню из школьного курса, ее заложил еще Рагдар Кханк в «Мече и Мечте Кшартара»… Почему же подростки, придерживающиеся ее, считаются трудными? Они, наверное, образованнее иных социально более благополучных сверстников…
– Считается, что для того, чтобы слиться разумом с Кэлидаррой, одной из возможных вселенных, нужно достичь этого самого состояния кэльвы. И есть разные способы достижения, от социально приемлемых, вроде медитации, до социально опасных, например, при помощи алкоголя или наркотиков. Есть и другие способы: длительное голодание или же бессонница. И еще проблема: дети кэльвы считают смерть желанной, потому что она позволяет снова слиться с матерью-вселенной. В большинстве случаев, конечно, они об этом только рассуждают, но некоторые, особо впечатлительные, приходят к мысли о суициде.
– Какую роль играет клуб «Цитадель» в социализации детей кэльвы?
– В этой субкультуре есть свои положительные стороны. Во-первых, кэльвы во многих вопросах действительно образованнее сверстников. Они склонны к размышлениям и саморефлексии, а это дает возможность диалога. Во-вторых, для ребят очень важна самореализация в искусстве: в музыке, литературе, театре, живописи. Они убеждены, что диалог с Кэлидаррой возможно выразить только так. Наш клуб поощряет философские беседы и занятия творчеством. Ребята сами приглашают интересных людей для бесед, консультаций или мастер-классов, ставят в клубе спектакли, одеваются по собственной моде. Я им предоставляю полную свободу выражать свое мировоззрение, мысли и чувства такими способами. Они ценят это и с пониманием относятся к ограничениям: например, у нас нельзя выпить больше одного бокала вина за вечер, и тем более исключены наркотики.
– Так просто? И это все, что требовалось, чтобы исключить наркотики, алкоголь и прочие ужасы, которые вы перечислили?
– Решение только кажется простым. Чтобы это работало, нужно объяснить, почему наркотики и, как вы выразились, прочие ужасы мешают, а не способствуют достижению кэльвы.
– И как вы это объяснили?
– Общество никогда не давало им выбора. Их ругали, стыдили, исключали из школ, ставили на учеты во всевозможные диспансеры, проводили другую работу, которую принято называть воспитательной. А я предложил им выбор: или они обретут свое место, в котором смогут реализовывать себя, сохранив человеческое обличье, или продолжат резать вены, экспериментировать с наркотиками и алкоголем без всяких шансов быть услышанными. Понимаете, я не навязал выбор, я дал право сделать его самостоятельно. И был понят. Теперь мне даже не надо следить за порядком – ребята сами друг за другом присматривают.
– Спасибо, господин Таэрдос. У меня еще много вопросов, потому что я по-человечески восхищаюсь тем, что вы делаете. Но, к сожалению, время репортажа очень ограниченное. Надеюсь, редакция запланирует еще сюжет. Госпожа Тариэн, ваша очередь.
Женщина робко посмотрела в сторону камеры.
– Госпожа Къерэн, могу ли я вас попросить не указывать мое имя в титрах? Я согласилась на интервью только ради господина Таэрдоса.
– Может, ваши племянники тоже бы согласились поучаствовать? – немного заискивающе спросила Глэсса.
– Нет, это невозможно.
– Ну хорошо, – с сожалением вздохнула Глэсса. – Но мне кажется, если бы телезрители узнали, что клуб «цитадель» помог детям самого Агнеды Рукволы…
– Даже не вздумайте! – От робости госпожи Тариэн не осталось и следа, в голосе послышался металл. – Мой зять не пользовался популярностью во многих кругах, но могущественные покровители у него были! И они уничтожат любого, кто попробует навредить детям Агнеды. Даже передачу центрального канала могут закрыть, и вы это знаете.
Глэсса знала и поэтому спорить не стала. Еще раз вздохнув, она приступила к интервью:
– Госпожа Тариэн, расскажите, как клуб «Цитадель» помог вашим родным?
– Мои племянники – сироты. Они потеряли обоих родителей в раннем детстве. Я их воспитывала и пыталась восполнить потерю отца и матери, как умела. Но дети попали под дурное влияние и стали неуправляемыми. Оба бредили кэльвой и мечтали ее достичь. Они добывали наркотические вещества, голодали неделями, дважды пытались себя убить. Не помогали ни психологи, ни психиатры. Я уже отчаялась и не представляла, что делать, когда кто-то из знакомых позвал детей в «Цитадель». Я даже не сразу узнала об этом, просто заметила через некоторое время, что поведение обоих разительно изменилось в лучшую сторону.
– И как же оно изменилось?
– Дети закончили школу. Пусть совсем не блестяще, но важен сам факт. В этом году мы с господином Таэрдосом даже убедили их поступить в один из престижных университетов в Антарионе.
– Спасибо, госпожа Тариэн. Я думаю, этого достаточно. Спасибо всем, господа. С вашего позволения мы пообщаемся с ребятами, согласившимися принять участие в съемках. Репортаж покажем на следующей неделе.
Съемочная группа спустилась в клуб, и госпожа Тариэн обратилась к Риемо:
– Господин Таэрдос, еще раз спасибо за племянников! Если бы не вы… Извините, что не позволила озвучить имя их отца, но, сами понимаете… Они дети человека, великого во всех Шести мирах, и недопустимо, чтобы о них пошла слава как о бывших наркоманах и самоубийцах, пусть даже и спасенных «Цитаделью»…
– Я все понимаю, госпожа Тариэн, не извиняйтесь. Я признателен вам за поддержку!
– Спасибо еще раз! Мне пора. – Госпожа Тариэн с благодарностью сжала его пальцы на прощание, а потом, не оглядываясь, поспешила к терраполису.

* * *

Репортаж вышел через четыре дня. В то утро Риемо заехал в офис Нордрека, надеясь решить вопрос с протекающей трубой на кухне «Цитадели».
Нордрек, внимательно его выслушав, лишь горестно вздохнул:
– Ри, ты знаешь, я ничего не жалею для молодежи, но тут же надо вызывать сантехника, а это снова расходы… Потерпи немного, вот свяжусь с префектурой, пусть присылают своего мастера, и нам ничего платить не придется! Давай-ка лучше посмотрим, что там про нас телевизионщики насочиняли.
Нордрек направил пульт на работавший в беззвучном режиме визор. Диктор, обретя голос, объявил:
– … И про цитадель детей кэльвы расскажут наши коллеги из Сайтэрры!
Репортаж о «Цитадели» длился минуты три. Глэсса сдержала обещание, которое дала Риемо перед съемками: детей кэльвы показали не асоциальной молодежью, а людьми, ищущими свою культурную нишу. Однако Лесареон Нордрек остался недоволен.
– Это, конечно, прекрасно, что на телевидении рассказывают про твое детище, – немного раздраженно начал он, выключив визор, – но, Ри, мы оба родились не вчера и оба понимаем, что благие дела требуют хороших экономических возможностей. А нам даже сантехника вызвать не на что!
– Я это понимаю, господин Нордрек, – ответил Риемо как можно спокойнее, стараясь скрыть иронию: его забавляло, что человек, негласно прозванный королем сайтэррских подвалов, жаловался на бедность. – Но при чем здесь репортаж?
– Я надеялся, что они все же упомянут мой бизнес. Когда твои политические соратники попросили у меня помещение, я рассчитывал если не на деньги, то хотя бы на рекламу. Но уже который репортаж – и я не получаю ничего! Даже в титрах меня указывают как просто предпринимателя.
– К чему вы клоните, господин Нордрек? – насторожился Риемо.
– Я думаю, нам пора бы уже как-то менять формат клуба.
– Поясните, пожалуйста.
– Риемо, я все понимаю: мы спасаем трудных подростков. Исправляя ошибки их прошлого, служим великому делу Антариона, его настоящему и будущему. Но, понимаешь ли, вокруг ведь жилые дома, и люди видят этих подростков… А они выглядят действительно… как бы сказать… нереспектабельно! Нестриженые, украшения дурацкие, цепи эти… Я уж молчу про грим! Мы можем набрать каких-нибудь других трудных подростков, ну, чтоб они были как ты? В костюмах, в галстуках, постриженные, приличные… Тогда и нормальные платежеспособные люди стали бы заглядывать в наш бар, чтобы пропустить рюмочку-другую.
– И что я с ними буду делать, господин Нордрек?
Нордрек внимательно вгляделся в недоумевающее лицо Риемо, пытаясь понять, искренне ли собеседник не понимает его или только разыгрывает непонимание. Лесареон проделал непростой и нечистоплотный путь от преподавателя физкультуры в Сайтэррской Музыкальной академии до титула короля сайтэррских подвалов. Иногда ему подсказывал дар стратега. Но дар этот был столь скромен и так редко давал о себе знать, что полагаться на него Нордрек не мог и был вынужден научиться хорошо разбираться в людях. Однако Риемо оставался для него загадкой. Лесареон так и не понял, кто этот человек: тридцатилетний идеалист-неудачник или ловкий пройдоха, умело изображающий идеалиста? Вот и теперь: Риемо действительно не понимает, к чему склоняется разговор?
– Ри, я буду с тобой откровенен так, как ни с кем и никогда. Мне нужна прибыль с этого подвала. Твоим однопартийцам – галочка, что они работают с молодежью. Тебе – место директора клуба и зарплата… Вот я и предлагаю вариант, удобный для всех: мы сохраняем клуб, его название, но меняем аудиторию, потому что она не имеет значения ни для одной избирательной кампании.
– Господин Нордрек, мне не важны ни статус, ни зарплата! Я в «Цитадели» не за этим! Я помогаю молодым людям, которые нуждаются в поддержке! – Глаза Риемо светились нехорошим энтузиазмом убежденного в своей правоте идиота.
«Не знаю, действительно ли ты кретин или только им прикидываешься, но сегодня тебе это не поможет. Раз ты сам не хочешь освобождать мне помещение, вынудим уйти твоих инфантильных полудурков-подростков!» – решил Нордрек, однако лицо его оставалось доброжелательным и ничем не выдавало этих мыслей.
– Тогда я вношу правки в расписание работы клуба на правах владельца помещения. Теперь по вечерам вторников, четвергов и пятниц – часы посещения для молодежи движения «Антарионские воины Прави».
– Но, господин Нордрек… они же совершенно несовместимы с детьми кэльвы, дело непременно закончится дракой… – Нордрек с удовлетворением отметил, что восторженный блеск в глазах Риемо сменился тревогой.
– Понимаю, а что делать?! Ты хотел трудную молодежь? Вот, получи! Среди ребят «Антарионских воинов Прави» много приводов в Саргат за хулиганство, пьянство и разбойные нападения на ханшеллийцев. Вот и занимайся их воспитанием тоже! И не жалуйся, что я не предлагал тебе выход попроще и поудобнее!
И Нордрек сосредоточенно начал перекладывать бумаги на столе, давая понять, что аудиенция закончена.
Помедлив немного, директор клуба «Цитадель» вышел из офиса. Руки холодило потоком дхарм. Но и без подсказок Зова Судьбы Риемо понимал, что, проигнорировав предложение Нордрека, он выбрал самый опасный путь из всех возможных. И, вероятно, самый глупый. Но что бы он сказал детям кэльвы в случае своего согласия? «Ребята, извините, но мне надо сохранить рабочее место, а вы мешаете!» Что делать, если Зов Судьбы и Зов Совести очень часто направляют в противоположные стороны?! Похоже, название «Цитадель» переставало быть красивым словом, подкупившим впечатлительных подростков, и начало наполняться своим истинным смыслом…

* * *

Молодежь «Антарионских воинов Прави» оказалась не совсем молодежью. Этим людям перевалило уже за тридцать. Их скуластые грубые лица были всегда угрюмы, а под спортивной одеждой угадывались развитые мышцы. Они брили головы и украшали себя татуировками в виде руны Сатры. Сатра вообще была довольно навязчивым элементом в их облике – ее носили в виде кулонов на шее, вышивали на шевронах, ее изображения в красном цвете набивали на черные майки. Приверженность именно этой руне объяснялась вовсе не аэдическими склонностями «антарионских воинов», а тем, что Сатра приводила путешественника по руническим порталам в Антарион и поэтому воспринималась патриотически настроенными фанатиками как основной символ их мира. Других рун из школьного курса введения в аэдическое искусство они не помнили.
«Антарионские воины Прави» приходили в клуб без удовольствия, по долгу службы. Из них было трое завсегдатаев: Ллойк, Гартус и Бэйлен. Хмуро ссутулившись, они брали в баре дешевое пиво и отсиживались за стойкой, почти не разговаривая, но внимательно наблюдая за обитателями «Цитадели».
Так продолжалось два месяца. В месяце саорране Риемо уже почти смирился с их присутствием.

* * *

Началась первая неделя кшарата. Риемо в своем кабинете правил клубное расписание мероприятий на месяц, когда почувствовал нарастающую тяжесть в затылке: надвигалась привычная головная боль. Он достал из верхнего ящика письменного стола обезболивающее, не запивая проглотил и вышел в зал. Там человек семь столпились вокруг близнецов – Агнеды и Лисантэ: они, как всегда, гадали всем желающим на костях и картах. Надрывалась музыка.
Риемо направился к лестнице, ведущей на улицу, и, поднявшись до середины, расслышал возбужденные голоса. Через мгновение он увидел кэльвов Нирмана и Альдера, которые не пропускали пьяных Ллойка, Гартуса и Бэйлена.

* * *

– Мы пришли в наш клуб! Отвалите, козлы поганые! – пытаясь отодвинуть плечом хрупкого восемнадцатилетнего Нирмана, пьяно требовал верзила Ллойк. Двое его дружков угрожающе нависли над девятнадцатилетним Альдером.
– Сегодня не ваш день! – упрямился Нирман, как будто не замечая физического превосходства собеседника.
– Не наш день?! Ты кто такой, обезьяна размалеванная, чтобы решать, какие дни наши, а какие нет? Я таких, как ты, по асфальту раскатывал десятками, в бараний рог крутил и яйца отрывал! Отвали, пока я твой гнилой череп не приложил к стене и не размазал по ней твой стухший мозг!
– Хотите приходить не в свои дни – приходите трезвыми. Мы не пускаем в клуб людей в алкогольном опьянении! – Нирман сохранял поразительную рассудительность, пытаясь избежать драки.
Риемо поспешил вмешаться:
– Господа! Ребята всего лишь выполняют мои указания. Вы знаете, что директор клуба я. Если есть вопросы, решайте их со мной!
Трое «антарионских воинов Прави» одновременно, как по приказу, злыми буравчиками глаз уставились на Риемо. На пьяных лицах появилось выражение хищной угрозы.
Первым по нему ударил Ллойк, целясь с ноги в пах. Риемо успел повернуться боком и принял удар в бедро. Гартус стремительным движением оказался за спиной у Риемо и зажал локтем его шею, Ллойк же начал выворачивать правую руку. Уже не видя, что делают Нирман, Альдер и Бэйлен, Риемо потащил повисших на нем Ллойка и Гартуса к лестнице, надеясь опрокинуть их вниз, но через несколько мгновений стал задыхаться: кто-то потянул его за галстук. В то же время на него посыпались удары. Стараясь защититься, Риемо прижался к стене спиной и, ухватившись правой рукой за перила, левой пытался закрыться от атак: только бы не упасть, падение – это конец.
Он не знал, сколько времени так продолжалось, когда на голову опустилось что-то тяжелое. Раздался звук бьющегося стекла, и затылок как будто раскололся на несколько частей от оглушительной боли, а перед глазами поплыли яркие круги. Хватка одного из нападавших ослабла, и Риемо, изловчившись, наконец вывернул руку, державшую его за галстук. Он со всей силы оттолкнул от себя Ллойка в сторону выхода, а сам сбежал по лестнице. Обернувшись, уже темнеющим взглядом увидел, что Альдер и Нирман стоят наверху и толкаются с Ллойком и Гартусом, не позволяя им спуститься.
В зале музыка заглушала драку.
– Друзья, – собственный голос показался Риемо слишком громким и отозвался болью в затылке, – друзья, наверху хулиганы пытаются ворваться в клуб, они пьяны и неадекватны. Помогите там, пока я вызываю Саргат.
Риемо вбежал в администраторский кабинет, на всякий случай запер дверь, взял трубку телефона и, с трудом сфокусировавшись на цифрах, набрал номер Саргата. Потом тяжело опустился на стул. Предметы расплывались, а затылок мучительно ныл. Он положил на него ладонь и почувствовал на пальцах что-то липкое и теплое. Поднеся руку к глазам, Риемо различил кровь. «Наверное, это бутылку об мою голову разбили», – скользнула мысль по грани сознания.
В дверь отчаянно замолотили. «Неужели ребята разбежались, и Ллойк с подельниками здесь?»
– Ри, открой, – как будто в ответ его мыслям отозвались из-за двери, – это свои, Агни.
Риемо тяжело поднялся, его повело, но он сделал несколько шагов до двери и повернул в замке ключ. Агнеда огненным вихрем ворвался в кабинет, озираясь диковатым взглядом. Не обращая внимания на Риемо, он, бормоча под нос «я точно помню, где-то здесь лежала», метнулся пару раз из угла в угол, потом открыл шкаф, вытащил оттуда лежавшую с незапамятных времен биту – и выбежал прочь.
Агнеда – и бита? Вообще – кэльвы и насилие? Это звучало как еще более невероятный оксюморон, чем Нордрек-филантроп. Приходить в себя было некогда. Риемо поспешил в общий зал.

* * *

Картина в зале была почти мирная: за одним из столиков Лисантэ заботливо держала компресс на разбитом носу Альдера. Прочитав немой вопрос в глазах Риемо, она кивнула в сторону лестницы. Риемо поднялся к выходу.
Там пятеро кэльвов в чем-то убеждали Бэйлена, а тот что-то мычал в ответ. Суть беседы Риемо не улавливал, все звуки смешались в однотонный гул, но успокаивало то, что время боевых действий миновало. Риемо выцепил взглядом Агнеду – он был без биты. Ллойк и Гартус куда-то сгинули.
Через пару минут напротив «Цитадели» припарковались два электромобиля: подоспели патруль Саргата и Нордрек.

* * *

Риемо не видел ни задержания смутьянов, ни беседы патрульных с ребятами из клуба. Нордрек немедленно посадил его к себе и отвез в травмпункт. Только когда врачи обработали раны на затылке и дали какие- то таблетки, взгляд Риемо прояснился, и он снова начал различать предметы и звуки.
– Ну что, Ри? Я думаю, до участка нам все же доехать придется, – с почти искренним сочувствием вздохнул Нордрек. – Без твоих показаний никак.
Риемо согласился, и скоро они были в отделении Саргата.
Там уже полным ходом писали протокол. Вокруг стола дежурного синдара собралось шестеро: Агнеда, Альдер, Нирман и нападавшие, уже значительно протрезвевшие.
– Он кинулся на меня с битой! – жаловался Ллойк, показывая пальцем на Агнеду.
Синдар скептически сравнил комплекцию девятнадцатилетнего хрупкого юноши с мощным взрослым Ллойком.
– Господин синдар, у детей кэльвы нет бит! Наша философия осуждает насилие, потому что даже такие люди, как «антарионские воины Прави», – это дети Кэлидарры, единственно возможной для нас вселенной! Мы не можем трогать своих братьев! – отозвался Альдер.
– Они пришли не в свой день, пьяные, оскорбляли нас, – подхватил Нирман. – А потом к нам поднялся директор клуба, и они на него напали. Кстати, вот он!
Синдар перевел порядком утомленный взгляд на вошедших Риемо и Нордрека.
– И кто из вас директор? – поинтересовался он.
– Здравствуйте. Я, Риемо Таэрдос.
Синдар оценивающе посмотрел на бинты на голове Риемо.
– Может, вы нам проясните ситуацию? Эти люди утверждают, что ваши подопечные напали на них с битой и угрожали расправой.
– Боюсь, не проясню. Эти люди явились в наш клуб пьяными не в свой день, а когда я пытался с ними поговорить, двое на меня напали. Вот заключение из травмпункта о нанесенных травмах, – и Риемо положил на стол взятую полчаса назад справку.
– А бита?
– Я не знаю, о чем речь. После того как об мою голову разбили бутылку, я перестал воспринимать происходящее. Помню только, что вызывал Саргат.
– Господин синдар, я видел биту! – Ллойк был глубоко возмущен и, наверное, впервые в жизни ощущал себя человеком, правдивость которого незаслуженно поставили под сомнение.
– Господин синдар, у нас интеллектуальный клуб! – немедленно встрял Агнеда. – Мы занимаемся искусствами и наукой, работаем с ведущими университетами Антариона!
Риемо опешил: какие университеты?! Вроде бутылкой по голове получил не Агнеда… Синдар молчал, но по выражению его лица Риемо понял, что ход мыслей у них схожий.
– Вот, вы не верите мне – а я сейчас веду переговоры с аэдами из университета имени великого стратега Каоры Риццу о проведении занятия! Как вы думаете, в заведения, где люди хранят биты, приглашают такого уровня специалистов для чтения лекций?!
– Ладно, я все понял и без аэдов, – вздохнул синдар. – Господа Агнеда, Нирман и Альдер, вы свободны. Вы тоже, господин Таэрдос. А вас, господа, – обратился он к воинам Прави, – я попрошу задержаться.

* * *

Они вышли вчетвером. Нордрек зачем-то остался в отделении. Лисантэ ждала брата у пропускного пункта.
– Агни, без шуток, где бита? – тихо спросил Риемо.
– Не знаю, Ри, пропала, – пожал плечами Агнеда. Нирман и Альдер молчали с самым что ни на есть невинным видом, и Риемо понял, что ничего не добьется.
– Ладно, а что ты нес про сотрудничество с ведущими университетами?
– Я даже не врал: я в самом деле хочу пригласить одну свою преподавательницу. Я уверен, она всем нашим понравится. К тому же она настоящий аэд!
– В смысле, настоящий?
– В смысле, что нам придется отказаться от электрического освещения и фотоотчетов на время ее лекции! Ну все, нам с Лис надо спешить. Тетка, наверное, с ума уже сходит.
– Нам тоже пора, Ри, – попрощался Норман.
Риемо некоторое время смотрел вслед уходящим к станции имени Ардаласского Легиона четырем подросткам. Наверняка за сегодняшним нападением воинов Прави стоял Нордрек. И Риемо даже понимал расчет Лесареона: он сам был бы уверен, что кэльвы предпочтут оставить клуб при первой же угрозе драки. Конечно, «антарионские воины Прави» грозные только внешне, а в действительности трусоваты, они и на ханшеллийцев-то нападали только при соотношении трех к одному. Но кэльвы им показались легкой добычей. Ошиблись они все: и Нордрек, и «воины Прави», и даже он, Риемо. Миролюбивые кэльвы вполне способны постоять за себя.

* * *

Дождь за окном мельчил. Месяц кшарат даже не пытался порадовать жителей антарионской столицы настоящей сайтэррской зимой. Все шло не так: и зима, и дела с подвалом на проспекте Ардаласского Легиона. Подвал беспокоил больше, чем климатические проблемы. У Нордрека сложилось впечатление, что эти двести квадратных метров действительно возомнили себя цитаделью. Кто бы мог подумать, что кэльвы, инфантильные сопляки, годные только стишки рифмовать, пить вино и резать себе вены, вдруг возьмутся за биты?
Рука, державшая перочинный ножик, от раздражения дернулась, и он поранил указательный палец. Откинув и ножик, и недоточенный карандаш, Нордрек нервно встал и подошел к окну, заматывая порез носовым платком. Проклятый Риемо!
Дверь кабинета приоткрылась, и появилась голова секретарши.
– Господин Нордрек, к вам посетитель. Представился как Мортен Транас.
– Он уточнил, откуда взялся и зачем?
– Сказал, что пришел решить ваши проблемы.
У Нордрека не было никакого желания говорить с загадочными незнакомцами. С языка уже почти сорвался совет этому Транасу, куда ему следует направиться. Но вдруг по рукам прошло знакомое, почти забытое ощущение холодка, как будто он снова попал в нужный поток дхарм.
– Пусть войдет. – Раздражение внезапно исчезло. Лесареона наполнило ледяное спокойствие, которое настигало его всякий раз, когда Зов Судьбы подсказывал время смертоносного для врагов прыжка.
Вошедший в кабинет человек был странен. В первое мгновение Нордреку даже показалось, что у незнакомца нет тени. Тень, конечно, была, но не проходило ощущение, что она появилась с опозданием и только ради того, чтобы создать иллюзию, будто не происходит ничего особенного.
Незнакомец прямиком направился к кожаному черному креслу для посетителей напротив письменного стола Нордрека. Усевшись, он устремил на Лесариона равнодушный взгляд немигающих глаз, альгирдово-зеленых, в тон перстню на правой руке, который невозможно было не заметить.
– Здравствуйте, господин Нордрек. – Голос его исходил как будто не из горла, а из неопределенной точки пространства. – У нас есть общая проблема, и друг без друга нам ее не решить. Господин Риемо Таэрдос.
– Начало интересное, но я не готов обсуждать свои проблемы с человеком, о котором не знаю ничего.
Незнакомец усмехнулся:
– Никогда не понимал, почему люди настолько любят эту игру! Но если вам так угодно, вот, смотрите…
На глазах у пораженного Нордрека стали появляться документы. Он даже не понимал откуда, потому что у Мортена не было ни папки, ни сумки. Он все бумаги как будто извлекал из рукава, точно фокусник.
– Удостоверение начальника департамента по воспитательной работе Сайтэррского отделения Министерства образования, удостоверение советника главы префектуры Ардаласского района по вопросам социальной напряженности, диплом почетного профессора аэдического мастерства университета имени Каоры Риццу, удостоверение внештатного консультанта девятого отдела Саргата по пропавшим без вести… Достаточно? Или вы хотели бы, чтобы у меня были еще какие-то регалии? Только скажите какие. – Голос Мортена звучал одновременно насмешливо и снисходительно, словно он подыгрывал малому ребенку.
Нордрек перебирал удостоверения и дипломы. Он очень недурно разбирался в документах всех видов и легко отличал оригинал от подделки. Но бумаги господина Мортена были настолько подлинны, что даже казались подозрительными.
– Вы можете теперь считать наше знакомство состоявшимся, чтобы перейти к по-настоящему важному разговору?
– Я поражен, как вы совмещаете столько обязанностей?
– Господин Нордрек, мне тягостно долго оставаться в вашем замечательном офисе. И некогда объяснять вещи, не имеющие прямого отношения к делу, которое волнует нас обоих. Отношение к нему имеет лишь одно: сейчас ваши руки немеют, вас пробирает дрожь, вы ощущаете поток дхарм, проходящий сквозь вас, и чувствуете, что их рисунок сложится в вашу пользу, если вы примете мое предложение. Вы так давно не испытывали этого покалывания в пальцах, что успели забыть о своем даре стратега, однако сейчас он вас пьянит – и подсказывает, что меня стоит не только выслушать, но даже послушать. – Альгирдовые немигающие глаза Мортена неотрывно смотрели в глаза Нордрека.
Нордрек поежился. Он не понимал, откуда его собеседник знает о том, что он впервые за долгое время услышал Зов Судьбы. Но Мортен был прав.
– И что вы хотите обсудить касательно Риемо? – осторожно спросил он.
– Вам нужна прибыль с вашего подвала. Но пока там клуб, популярный бар не открыть. «Цитадель» не сдастся, пока ею руководит Риемо. Я же не хочу, чтобы его путь пересекся с путем одной моей хорошей знакомой. Как видите, Риемо мешает нам обоим, и нам обоим будет легче, если его не станет.
– Я понимаю, к чему вы клоните, но на убийство не согласен, господин Мортен! Даже по Зову Судьбы. Однако, если нечто в таком роде произойдет, я обещаю забыть наш разговор. Хотя если бы вы могли сами справиться, то не встречались бы со мной…
– Вы поразительно проницательны, господин Нордрек! – По интонации Мортена было непонятно, язвит он или говорит серьезно. – Риемо – одаренный стратег, и Голос Судьбы он слышит много чаще, чем вы. Я должен или войти в его ближний круг, чтобы игрой на эмоциях обмануть его чутье, или подстроить ситуацию, чтобы он сам захотел поставить на кон свою жизнь. Но у меня нет времени на все это. А вот вы бы могли сыграть ключевую роль, если бы выполнили мои инструкции.
– И что я, по-вашему, могу сделать? Я тоже не из его круга и подстраивать ситуации не умею.
– Вы с ним довольно часто встречаетесь и знакомы с его окружением. Я бы хотел избежать личной встречи с Риемо. А требуется совсем немного. Нужно, чтобы поблизости от него была эта руна. – Мортен достал из-за пазухи и выложил на стол крошечную руну. Казалось даже удивительным, что она не появилась из воздуха, как документы.
Нордрек взял руну и начал ее крутить. Вещица была престранная, отлитая из того же материала, что и перстень Мортена. Лесареон определил бы его как альгирд, если бы не было достоверно известно, что ни физической, ни химической обработке этот материал не поддается. Да и сама руна состояла не из трех, не из пяти, даже не из десяти элементов. В ней было намного больше черт, чем в тех рунах, которые Нордрек видел в школе на введении в аэдическое искусство.
– Что это? – оторвался он от рассматривания.
– Руна Изгнания, создана Шестью, к учению Вальдераса отношения не имеет, существует в единственном экземпляре. – Голос Мортена вполне бы мог принадлежать поисковой системе, выдающей информацию по запросу.
Нордрек уставился на Мортена:
– Руна создана кем, извините?!
– Шестью. Именно поэтому она имеет гораздо более сложную стилистику, чем те черты и резы, которые в школах и университетах выдают за аэдическое искусство.
– И как нам может помочь руна, созданная мифическими персонажами?
– Господин Нордрек, в ваши задачи не входит понимание. Вы просто должны следовать Зову Судьбы, который имеете счастье слышать в кои-то веки. Или вы выполните все мои указания, или смиритесь с тем, что подвал останется «Цитаделью» и не принесет вам ни талериона.
– Ладно, хорошо. – Угроза потери доходов возымела свое действие на Нордрека. – Но я все равно не понимаю: если я предложу эту руну в качестве подарка, то, во-первых, Риемо наверняка все равно уловит подвох. А во-вторых – вы знаете аэда, способного заговорить такую руну и заставить ее работать? Кстати, а как она должна работать? И мне она не навредит, пока находится у меня?
– Если вы предложите Риемо такой подарок открыто, то, конечно, наш план провалится. Подложите куда-то, где он ее не найдет, но так, чтобы она бо́льшую часть времени была с ним или хотя бы около него. Тогда сработает ее защита от его чутья: Риемо поймет, что происходит что-то неладное, однако не узнает, в чем искать причину. А через некоторое время ему станет и не до того. Аэды не нужны – руна уже заговорена. Вам она не навредит никак, она действует на единственное существо во всей Кэлидарре, одной из возможных вселенных. Главное – подложите ее в нужное место и ждите. Поверьте, это куда эффективнее, чем нанимать трусливых бандитов, – с усмешкой закончил Мортен.
Нордрек вспыхнул, но взгляд Мортена оставался настолько равнодушным и настолько всезнающим одновременно, что тирада об оскорбленной невиновности так и осталась непроизнесенной.
– Господин Нордрек, я рад, что мы с вами поняли друг друга. Помните: Риемо не должен узнать о существовании руны. А во всем остальном доверьтесь Четырем из Шести. И ждите. – С этими словами Мортен поднялся и исчез за дверью.
Некоторое время Нордрек в смятении чувств и мыслей сидел, вертя в пальцах руну. Потом, спрятав ее в кошелек в отделение для мелочи, поспешил к охране. Больше всего ему хотелось посмотреть запись разговора с Мортеном, понять, откуда брались бумаги, да и вообще вспомнить его лицо, которое он уже забыл, к своему удивлению. Но на записи вместо Мортена он увидел мутное пятно, даже отдаленно не похожее на человека.
Отругав недоумевающего охранника за технические неисправности, Нордрек вышел под кшаратский дождь. Подняв воротник и нахохлившись, как обиженная ворона, он побрел, сам не зная куда и зачем. Постепенно мысли упорядочивались: действительно, а какая разница, кто этот Мортен?! Главное, план обязан сработать. Нордрек отчетливо это ощущал.

Падение «Цитадели»

Два способа взаимодействия с дхармами порождают эхо аэда или логика. Логик не может взаимодействовать с руническими технологиями, например порталами, и поэтому лишен возможности путешествий между мирами. Аэды не могут пользоваться технологиями логиков, работающих благодаря высшим формам энергии, начиная с электрической. Люди, не практикующие регулярно ни один из методов, а лишь пользующиеся их разработками, называются универсалами. При усердной практике у студента аэдических специальностей эхо появляется к курсу третьему-четвертому. С этого времени вы получите право самостоятельного бесплатного перемещения через порталы, но уже не сможете проживать в районах, использующих электрическую энергию. Если вы намерены стать аэдами, готовьтесь к последствиям уже сейчас: продумайте, где будете жить и как станете поддерживать отношения с близкими, если они универсалы и логики. Любое эхо сохраняется ровно столько времени, сколько человек занимается логическими науками или аэдическими искусствами. При прекращении практики через какое-то время любое эхо уходит, и человек становится универсалом.
Из конспекта первой лекции Альтирэ Дорран по «Введению в аэдическое искусство» студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Ринне Глеон исполнилось двадцать два года, но ей казалось, что все лучшее в ее жизни уже позади. Звонок Нордрека и его предложение встретиться стали для девушки полной неожиданностью: он ее почти не замечал, когда она еще была завсегдатаем «Цитадели».
Войдя в кафе, Ринна издалека узнала Лесареона по коренастой фигуре и поспешила к его столику. Нордрек торопливо встал и по-рыцарски отодвинул стул, приглашая ее присесть.
– Здравствуй, здравствуй, дорогая! – изобразил он отеческую радость и голосом, и мимикой. – Как наше самочувствие?
– Самочувствие ничего, насколько это возможно, – вздохнула Ринна.
– Ри к тебе так и не вернулся? – осторожно подбирая слова и внимательно следя за ее реакцией, начал игру Нордрек.
– Да какое там! Они с другом уже и ремонт у меня в комнате сделали, лишь бы я скорее съехала от него.
– Значит, расти твоему ребенку без отца? – Нордрек расчетливо ударил по самому больному.
Она вздрогнула, ее лицо сморщилось. Потекли слезы, которые Ринна безуспешно пыталась сдержать.
– Ну-ну, – ласково погладил он ее по руке. – Я же не для того спросил, чтобы сделать тебе больно. А чтобы предложить помощь.
Ринна воззрилась на собеседника с недоумением:
– Вы? Мне? Его даже родители не убедили: ему, видите ли, важно жить с женщиной, которую он любит, а меня он больше не любит. Вы надеетесь, Риемо послушает вас?
– Нет, Ринна, я не идеалист. Я все понимаю про Риемо, и, конечно, мое мнение для него не значит ничего. Но! Я знаю, как вернуть тебе его любовь!
От удивления она даже перестала плакать.
– Вот, смотри, – продолжил он, уже искренне чувствуя себя ее спасителем. – Я встречался с одним аэдом, и он мне подсказал, что можно вернуть любовь мужчины с помощью этого средства.
Он протянул на ладони руну. Ринна взяла ее и с недоумением стала рассматривать.
– Да-да, – продолжил Нордрек, опережая ее вопросы. – Нам в школе таких не показывали, действительно, очень сложна. Сложна так же, как и задача, которую призвана решить: тебе – вернуть возлюбленного, твоему ребенку – отца!
– И что сделать?
– Подложи ее незаметно, чтобы она как можно дольше была при нем. Сможешь? Тогда он к тебе вернется.
Ринна задумалась.
– Я съезжаю от него дня через два. Подложу тихонько в обложку паспорта.
– Вот и славненько, вот и ладненько! – потер руки, не скрывая удовольствия, Нордрек. – Удачи, дорогая, твое счастье теперь в твоих руках! Только есть еще одно условие…
– Какое?
– Ри – стратег, ты знаешь… Чтобы все сработало и он чего не учуял, прерви с ним отношения на… месяца так три… Пока руна не подействует. Ты сможешь уехать куда-нибудь на это время? И никак не общаться с ним? И даже не пытаться узнать, как работает руна?
– Как воробей Чиу-Чиу? Вылетая из Извне, нельзя оглядываться?
– Именно, дорогая! Ты все верно поняла!
«А то, чего доброго, встревожишься, если с ним худо станет», – продолжил мысленно Нордрек.
– Я уеду к маме на это время. Она мне и с ребенком поможет…
Ринна выходила из кафе, впервые за полгода чувствуя себя счастливой. Месяц кшарат был в самом разгаре, но в воздухе уже ощущался запах весны. Ринна вдохнула его полной грудью. Ее взгляд задержался на стайке воробьев, дежурившей у входа в кафе. Она пожалела, что не взяла с собой остатки круассана, но возвращаться за ними не захотела и шагнула вперед. К ее удивлению, воробьи не разлетались. «Ничего, что без круассана, – подумалось ей. – Кажется, они так прикормлены, что не боятся людей, а значит, не голодают». Еще через пару мгновений Ринна забыла о воробьях – мыслями она уже была в своем счастливом семейном будущем.

* * *

– Сегодня наш семинар посвящен жизни и творчеству великого Рагдара Кханка, поэта эпохи Вальдераса. Итак…
– Госпожа Шандэ, я подготовила доклад! – откликнулась вечная отличница, Сарна.
Сафирет кивнула:
– Прошу вас, госпожа Сарна, читайте, мы вас с удовольствием послушаем.
Она слукавила. Только человек, длительное время страдавший бессонницей, мог получить удовольствие от доклада Сарны: та читала монотонно, едва обозначая паузы на точках и не замечая запятых.
– Рагдар Кханк – древнеульмийский поэт, известный также как один из первых аэдов-учеников Вальдераса, его друг и сподвижник. Считается основоположником учения об осознании Кэлидаррой себя через людей. Самое великое его произведение – эпос-подражание Священному Гальдару «Меч и Мечта Кшартара». Главный герой, Пророк Кшартар, не имеет ничего общего с мифологическим прототипом, автором истинного утерянного Гальдара. Начиная писать «Меч и Мечту Кшартара», Кханк выполнял приказ Вальдераса: создать книгу, альтернативную Священному Гальдару, в которой религиозные предписания были бы подменены актуальными для новой эпохи научными мыслями и открытиями. Однако в процессе работы поэт так увлекся своим персонажем, его вымышленной жизнью и приписанными ему идеями, что не только разработал в поэтическом произведении научно-философскую теорию, но и покорил ею большинство религиозных читателей, фактически подменив веру в Шестерых верой в Кэлидарру, осмысляющую себя через человеческий разум.
Сарна зачитывала доклад настолько монотонно и отстраненно, что человек, незнакомый со звенящей чеканкой стихов Кханка, решил бы, что этот поэт древности был на редкость занудным и остался в истории по недоразумению. Скучая, Сафирет наблюдала за студентами.
Двое самозабвенно рисовали. Агнеда и Лисантэ Тариэны…
Они носили фамилию матери, но при их поступлении весь университет имени великого стратега Каоры Риццу встал с ног на голову: близнецы были детьми самого Агнеды Рукволы. Их приняли на факультет прикладного аэдического мастерства, хотя они вовсе не блистали на вступительных экзаменах. Ректорат в нарушение всех правил закрыл глаза на то, что брат и сестра состояли на учете в психоневрологическом диспансере после нескольких неудачных попыток самоубийства.
С началом учебного года все преподаватели и даже студенты старших курсов обратили взоры на отпрысков Рукволы. Шумиха поднялась такая, что первого числа тайного канорта приехало несколько средней руки телеканалов, чтоб отснять репортажи о преемственности поколений и о том, что «хоть гении уходят, однако их дело живет не только в книгах, но и в их детях». Все ожидали, что дети Рукволы будут находить по две-три новых руны в день, даже еще не получив университетского образования.
Однако дети величайшего аэда Шести миров вели себя как обычные бездари: они не только не открывали новые руны, но и не демонстрировали ни малейшего интереса к уже известным, прогуливали занятия, никогда не готовились ни к семинарам, ни к коллоквиумам, а ко всем незачетам и низким баллам оставались демонстративно равнодушны.
Близнецы ни с кем не сдружились и всегда держались вдвоем, как будто им не были нужны ни друзья, ни подруги, ни любовники.
На первой зимней сессии они не сдали ни одного зачета, и Сафирет потеряла бы к ним всякий интерес, решив, что дети Агнеды из числа ничем не интересующихся посредственностей, если б не случай на экзамене по введению в аэдическое искусство.
Сафирет тогда помогала жене пропавшего осенью господина Силлагорона принимать ответы студентов. Лисантэ достался билет о типах воздействия на дхармы в Кэлидарре, одной из возможных вселенных. Во время своего очень неуверенного и по-школьному наивного ответа Лисантэ назвала Кэлидарру «единственной возможной для нас вселенной».
– Госпожа Лисантэ, Кэлидарру принято называть одной из возможных вселенных, – мягко поправила девушку госпожа Силлагорон, уже порядком уставшая и поначалу не обратившая внимание на оговорку, за которую оценку обычно снижали на балл.
– Кэлидарра – вселенная, единственно возможная для нас, – упрямо повторила Лисантэ.
И Сафирет, и госпожа Силлагорон обомлели: Лисантэ и ее брат совсем не походили на людей, имеющих свои взгляды на научную картину мира и готовых их отстаивать.
– Вы где-то прочитали о таком наименовании человеческого космоса? Я впервые слышу эту терминологию. – Госпожа Силлагорон, как всегда, давала студентам возможность объяснить свою позицию.
– Нет, госпожа Силлагорон, мы с Агнедой сами пришли к этой, как вы изволили заметить, терминологии, потому что сочли, что общепринятая безобразно ошибочна.
– Но именно на таком термине сошлись и аэды, и логики, потому что он отображает вариативность бытия и учение о множественности вселенных, госпожа Лисантэ. И это была тема нашей первой лекции.
– Я помню вашу первую лекцию. – Если бы Лисантэ заявила, что собирается стать ректором университета имени Каоры Риццу, она б не смогла поразить госпожу Силлагорон и Сафирет больше. – Но еще я помню вашу вторую лекцию. В ней вы рассказывали про теорию осознания Кэлидаррой себя через нас. Но если Кэлидарра осознаёт себя через нас, то разве здраво называть ее одной из возможных вселенных?!
Госпожа Силлагорон, никак не ожидавшая, что Лисантэ помнит содержание не только первой, но даже второй лекции, на мгновение растерялась, однако взяла себя в руки:
– Госпожа Лисантэ, ход вашей мысли любопытен, и вы имеете право при желании развить свою идею в курсовой работе. Но сейчас я не могу ее расценить иначе как фантазию, а следовательно, засчитать как правильный ответ тоже не могу.
– Ну и не засчитывайте, мне-то что! – Не добавив больше ни слова, Лисантэ взяла рюкзак и вышла, даже не забрав зачетную книжку.
Агнеда встал и, молча положив свой билет на преподавательский стол, последовал за сестрой.
– И как это прикажете понимать? – растерянно обратилась госпожа Силлагорон к Сафирет. – Даже не знаю, как реагировать! Жалко сирот, но, похоже, они считают, что им все можно и имя отца их защитит. Пусть деканат делает, что хочет, после такого хамства я не желаю их видеть на своих занятиях!
Сафирет понимала и даже разделяла возмущение госпожи Силлагорон, но участвовать в кампании против близнецов не стала. Резкость Лисантэ и ее готовность отстаивать свое мнение в ничего на первый взгляд не значащем вопросе, ее неожиданное знание лекций заинтриговали Сафирет. Близнецы представились ей кем-то вроде принцев, скрывавших царственное одеяние под ветхим рубищем. Однако внешне она по-прежнему вела себя с ними спокойно-сдержанно и своего интереса ничем не выдавала.

* * *

Занятие кончилось. Близнецы, которые обычно убегали раньше всех, оставались сидеть за последней партой и продолжали рисовать. Но когда все вышли, Агнеда подошел к Сафирет:
– Госпожа Шандэ, можно спросить?
– Да, конечно. – Сафирет постаралась ничем не выдать своего удивления.
– Госпожа Шандэ, мы с Лис состоим в клубе детей кэльвы и ставим там пьесу про жизнь господина Кханка. И мы хотим, чтобы наши зрители лучше понимали вложенный в нее подтекст. Нам кажется, что вы могли бы рассказать нашим друзьям про господина Кханка так, чтобы они прочувствовали его гений в полной мере. Например, в следующую субботу…
– Только есть одна неувязка, – подхватила слова брата Лисантэ. – Наш клуб очень небогат, и я боюсь, он не сможет оплатить ваш труд. Но если для вас это принципиально, мы попросим ребят скинуться…
– Нет-нет, госпожа Лисантэ, что вы! – перебила ее Сафирет. – Я буду только рада рассказать о Кханке тем, кто им интересуется! В следующую субботу мне удобно. Куда и когда приехать?
– Наш клуб называется «Цитадель». Он находится недалеко от станции имени Ардаласского Легиона. Мы вас встретим около выхода из терраполиса. Вам удобно к полудню?

* * *

Сафирет согласилась прочитать лекцию в клубе для кэльвов вовсе не потому, что в свой выходной хотела нести свет поэзии господина Кханка. Она не могла сопротивляться запаху тайны, исходившему от близнецов; ей думалось, что, выполняя их просьбу, она чуть приблизится к разгадке. За полгода учебы близнецы ни разу не подошли ни к одному преподавателю ни с просьбой, ни с вопросом. Их жизнь за пределами университета оставалась тайной для всех, и самолюбию Сафирет льстила сама возможность стать тем единственным человеком, который приоткроет завесу.
Но сейчас, после бессонной ночи, сходя с рунического портала станции имени Ардаласского Легиона, Сафирет проклинала свои тщеславие и любопытство: ну право, какая разница, в каком клубе два психически неустойчивых подростка ставят спектакль про господина Кханка, которого пару тысяч лет назад вполне заслуженно казнили?! Она раздраженно толкнула стеклянную дверь и вышла в город.
Как всегда, по субботам на площади напротив станции было людно: собирался очередной митинг против партии власти. Скользнув взглядом по людям с транспарантами и мобилям Саргата, Сафирет заметила близнецов, спешивших ей навстречу.
– Здравствуйте, госпожа Шандэ, – заговорила Лисантэ. – Мы боялись, что вы передумаете!
– Нет-нет, как я могла?! – Сафирет отвечала не очень искренне: если бы у нее был мобильный телефон или любое другое средство мгновенной связи, она бы точно эту встречу отменила. – Нам далеко? Нужен паромобиль?
– Нет, – отозвался Агнеда. – Нам семь минут пешком.

* * *

«Цитадель» с раннего утра напоминала жужжащий улей. Когда Риемо пришел, на столиках уже красовались подсвечники, два полутораметровых канделябра разместились около сцены, девушки расставляли высокие белые свечи, а юноши проверяли, все ли электроприборы выключены. В обычном технологическом режиме работала только кухня. Никогда раньше кэльвы не собирались в своем клубе в столь ранний час. Они были воодушевлены и говорили только об аэдах.
Риемо разделял любопытство своих подопечных и их нетерпеливое ожидание сегодняшней гостьи. Со времен Аверунны и распада Шестимирного Ульма человечество потянулось по пути логиков: энергия, которую давали электричество и расщепление атома, казалась более дешевой, чем та, за которую требовалось платить силой чувств. В последние два столетия во всех Шести мирах аэды были в меньшинстве, и люди, которых называли универсалами, не занимавшиеся ни логикой, ни аэдическим искусством, предпочитали жить в мире поездов, самолетов, компьютеров, визоров и телефонов. Они мечтали о космосе и развитии робототехники, получали водительские права и передавали друг другу мгновенные сообщения через рету.
Но в этом уютном мире, где свет включался легким нажатием на кнопку, жили аэды, не нуждавшиеся в услугах электрической промышленности и не покупавшие бытовую технику. Аэды не смотрели визор, не слушали радио, и, к вящему неудовольствию политиков и производителей бытовых благ, их мнением удавалось манипулировать только с помощью газет. Чтобы получить свет и тепло, им было достаточно начертать руну на листке бумаги; они могли переносить людей по всем Шести мирам Кэдидарры, одной из возможных вселенных, могли разрушать камень и поднимать дирижабли в воздух лишь силой своей мечты о полете. Они жили в малоэтажных кварталах, только изредка выбираясь в большой город в те заведения, где были помещения, не подключенные к электросетям. И мало кто из обывателей мог похвастаться знакомством с аэдом.
Появление аэда в любом месте, открытом только для логиков и универсалов, было сродни появлению эльфа. Именно поэтому Риемо, как и все его подопечные, движимый огромным любопытством, пришел в клуб в столь ранний час. Но не только любопытство толкало его. Уже несколько дней он ощущал потоки дхарм, и с каждым днем чувство грядущей встречи с судьбой росло и крепло. И чем ближе было время лекции о Рагдаре Кханке, тем нестерпимее и оглушительнее звучал Голос Судьбы.
Своего апогея он достиг в тот момент, когда Риемо, подчиняясь его Зову, вышел из своего кабинета к лестнице. По ней спускались трое: Агнеда, Лисантэ и женщина лет двадцати с чем-то. Агнеда, не заметив замешательства Риемо, поспешил представить гостью:
– Это госпожа Сафирет Шандэ, наша лектор по поэзии эпохи Вальдераса. Госпожа Шандэ, это директор нашего клуба, господин Риемо Таэрдос.
– Приятно познакомиться, господин Таэрдос, – первой ответила она.
– Мне тоже очень приятно, госпожа Шандэ. – Он так растерялся, что не сразу вспомнил слова приветствия. – Позвольте поухаживать за вами.
– Благодарю, вы очень любезны.
Риемо помог гостье снять шубку. Одновременно он рассмотрел ее лицо: огромные карие глаза, оттененные длинными ресницами, прямой крупный нос… Ханшеллийка? И темные, но не черные волосы, волнами струившиеся по спине.
– Мы все вас очень ждали. Может, сначала чай, а потом лекция?
– Спасибо, но чай лучше после. – Сафирет хотелось поскорее закончить с лекцией и отправиться домой – отсыпаться.
В зале Сафирет увидела небольшую, освещенную свечами сцену, приподнятую на две ступеньки. Перед ней стояли столики, за которыми уже рассаживались слушатели: старшим не было и двадцати пяти. Сафирет бросила свою сумку на стуле у ближайшего столика и поднялась на сцену. Рядом с ней встал Агнеда.
– Друзья! – обратился он к залу. – Друзья, вы все знаете, что мы с Лис ставим пьесу о жизни Рагдара Кханка, декорации к которой любезно нарисовал Нирман. Нам хотелось бы, чтобы перед постановкой наша уважаемая преподавательница, госпожа Сафирет Шандэ, рассказала о жизни и творчестве создателя теории об осознании Кэлидаррой себя через людей. Госпожа Шандэ, прошу вас!
Сафирет разволновалась. О чем она думала, собираясь сюда?! Перед ней не обычные студенты, которые имя Вальдераса не всегда помнят. Перед ней – кэльвы, считающие Кханка праотцом своей философии и знающие о его жизни столько, сколько, скорее всего, она сама не знает. Почему она подумала об этом только сейчас? Раньше надо было соображать, а не тешить свое лекторское самолюбие мыслью о том, что нелюдимые дети Рукволы захотели от нее рассказ о Кханке…
– Что ж… – подавив волнение, начала она. – Всех приветствую, друзья! Агнеда, Лисантэ, господин Таэрдос, благодарю вас за приглашение. Итак, сегодня мы поговорим о Рагдаре Кханке…

* * *

– Рагдар Кханк – великий поэт эпохи Вальдераса. Он прославился как один из первых мастеров-аэдов, стихотворец, сподвижник Вальдераса и, главное, автор поэтического эпоса «Меч и Мечта Кшартара», в котором он переосмысливает содержание Священного Гальдара так, чтобы оправдать борьбу Вальдераса против культа Шести и истинного Гальдара. Эту информацию, как и прочие биографические факты, вы, скорее всего, знаете лучше меня, – признала Сафирет под одобрительные смешки зала. – Поэтому я начну с рассказа не о господине Рагдаре, а о его читателях. Кто те люди, благодаря которым его имя дошло до нас? Каких людей его строки волнуют до сих пор?
Отблески живого огня свечей выхватывали лица слушателей из мрака: и у юношей, и у девушек глаза были подведены темными тенями, крашеные волосы отливали ядовитыми цветами, губы были затушеваны тональным кремом или черной помадой… Они являли собой полную противоположность студентам университета, детям из приличных семей, среди которых любителей поэзии Кханка было ничтожно мало.
– Лавочники и поклонники здравого смысла не читали стихи Кханка. Его строки пьянили тех, кто был зол и весел, кто убивал слонов и людей, кто умирал от жажды в пустыне и замерзал на кромке вечного льда. Его книгу возили в седельных сумках и спасали, как свою жизнь, на тонущем корабле. В его словах вы не найдете душевной теплоты и домашнего уюта, и уж точно не к нему вы обратитесь за поддержкой в минуту душевной слабости. Но когда свистят стрелы, когда волны ломают борта, он учит, как не бояться. Не бояться – и делать, что надо.
Сафирет перевела дыхание.
– Его читатели – безумцы: те, кто без ума от жизни, от разговоров, кто жаждет всего и сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей. Кто лишь горит, горит, горит, как вечные свечи в звездном небе…
Риемо слушал и слушал ее голос, сплетения ярких слов о запретной любви Кханка к карагартской царице, о Битве у Трех Рек, в которой бесстрашный воин узрел суть вселенной, о мучительной и бесславной гибели…
– Но Рагдар Кханк не нуждается в сочувствии. Он жил полно и разнообразно, стоял на вершине и наслаждался всем миром.
Закончив, Сафирет уже хотела спуститься со сцены, когда из темноты зала раздалось:
– Госпожа Шандэ, а вы могли бы показать что-нибудь с рунами? Мы ни разу не видели искусства аэдов.
– Друзья, – Риемо строго посмотрел в полумрак, откуда прозвучала просьба, – насколько я знаю, Агнеда и Лисантэ договаривались только о лекции, мы не можем злоупотреблять любезностью госпожи Шандэ.
– Нет-нет, господин Таэрдос, я рада показать небольшую часть нашего искусства, – поспешила вмешаться Сафирет. Ее подкупило внимание, с которым кэльвы слушали, и ей захотелось их чем-то порадовать. – Ведь вы проделали огромную работу, готовя клуб к моему приходу, он не рассчитан на прием аэдов! Это заслуживает небольшой демонстрации. Но мне понадобится ваша помощь, господин Таэрдос.
– Конечно! Что делать?
– Пожалуйста, поднимитесь ко мне.
Сафирет же торопливо сошла вниз, покопалась в своей сумке и достала маркер. Нарисовав им на левой ладони какую-то руну, она взяла из подсвечника на столе горящую свечу и вернулась с ней на сцену.
– Господин Таэрдос, – обратилась она к уже стоявшему рядом Риемо, – пожалуйста, встаньте слева и немного за мной. Так вам будет видно происходящее, и, если что, вы сможете поддержать меня.
– Поддержать?
– Я хочу показать работу одной любопытной, но энергозатратной руны. И боюсь, что потеряю равновесие в какой-то момент. Поддержка может оказаться кстати. Друзья, – обратилась она к залу, – прошу вас сохранять тишину и внимательно следить за пламенем свечи, которую я держу.
Сафирет подняла ладонь с начертанной руной над венчиком огня так, что тот почти ее касался, и начала говорить на неизвестном языке. Сначала ее низкий грудной голос тихо стелился по залу, но постепенно, как река, ширился и полнил собой пространство. Сафирет запрокинула голову, и Риемо показалось, что эта необыкновенная девушка состоит не из плоти, а из звука, наполненного страстью и нежностью одновременно.
Он забылся и смотрел только на нее – на узкую бледную руку, державшую свечу, на волнистые волосы, отливавшие в свете огня медью. Он вспомнил, что нужно следить за пламенем, когда по сумраку зала пролетел восхищенный выдох: венчик огня над свечой Сафирет превратился в сказочную птицу, горделиво изогнувшую длинную шею и расправившую красно-рыжие крылья. Еще через несколько мгновений огни всех свечей, расставленных по столикам в зале, превратились в цветы, птиц и танцовщиц. Танцовщицы кружились, птицы взмахивали крыльями, а цветы раскрывались из бутонов. Огненный мир двигался, менялся и мерцал, подчиняясь голосу аэда, его страсти и шипящим звукам незнакомого языка.
Голос оборвался внезапно, и все, что только что дышало и жило, снова стало просто огнем. Сафирет выдохом погасила пламя своей свечи и пошатнулась. Риемо успел ее поддержать, чтоб она не упала: она обессилела и с трудом стояла. Он заботливо помог ей спуститься со сцены и посадил за столик. Сафирет с благодарностью кивнула – говорить у нее сил не было – и поспешно достала из сумки плитку шоколада «Вдохновение аэда». Агнеда принес с кухни горячий черный сладкий чай.
Когда силы немного восстановились, дрожь в руках унялась и Сафирет снова могла говорить, кэльвы уже расселись вокруг нее.
– Госпожа Шандэ, – обратился Нирман, – а вы на каком языке заклинали?
– На древнеульмийском.
– А на современном всеобщем нельзя? Интересно, о чем вы говорите, а ничего неясно.
– Можно. Но вряд ли найдется аэд, который согласится публично заговаривать руну на всем понятном языке. Мы ведь произносим не готовые тексты. Мы приводим дхармы в движение нашими чувствами, и слова помогают обострить их, сфокусировать. А слова у каждого свои, иногда очень личные. Их неловко произносить при слушателях. Непонятный большинству язык позволяет не стесняться.
– Получается, слова – не главное? И можно даже без них, если ты не бесчувственное бревно? – уточнил Альдер.
– Можно. Но история знает только нескольких аэдов, сила чувств которых не нуждалась в словесном выражении. И за последние четыреста лет в Шести мирах родился только один гений, способный на это. – Взгляд Сафирет остановился на близнецах. – Его звали Агнеда Руквола.
Вопросы обрушились водопадом. Чем только ни интересовались: почему среди аэдов мужчин больше, чем женщин, какими маркерами аэды пишут на себе руны, правда ли, что для аэдов продается специальный шоколад, не такой, как для обычных людей, и прочая, прочая… Наконец пришло время прощаться.
– Друзья, – сказала Сафирет, вставая, – благодарю за внимание и интерес, они мне были очень приятны. Если вам захочется узнать о других поэтах эпохи Вальдераса, я с радостью приду снова.
– Мы вас проводим, госпожа Шандэ, – предложила было Лисантэ, но Риемо ее перебил:
– Агни, Лис, я думаю, правильнее, если я сам провожу нашу гостью. Госпожа Шандэ, вы не возражаете?
– Нет, конечно, нет. Спасибо большое за помощь!

Они вышли из «Цитадели».
– Госпожа Шандэ, мне тридцать лет, думаю, мы примерно одного возраста. Может, перейдем на «ты»? – начал Риемо.
– С удовольствием, – отозвалась она. – Мне двадцать шесть, и для друзей я Саф.
– А я Ри. И я впервые со школы увидел, как работают аэды.
Они шли и весело болтали, словно были знакомы уже десять тысяч лет. Впервые за два года существования «Цитадели» Риемо пожалел, что до терраполиса всего семь минут ходьбы. Он хотел бы еще идти и идти рядом с Сафирет, расспрашивать ее, слушать ее голос…
Наконец они остановились у стеклянных дверей станции.
– Ты через портал? – спросил он ее.
– Конечно, – улыбнулась она. – Одно из преимуществ аэда – бесплатное передвижение в любые места, где есть порталы.
– У нас, у простых смертных, таких преимуществ нет, – улыбнулся он в ответ. – И потому я ни разу не путешествовал по порталам. Даже не представляю, как это.
– А почему? – приподняла она от удивления брови.
– Для меня очень дорого, – искренне, хоть и с заминкой, ответил Ри. – Я ведь не богат. Директор клуба – должность громкая, но попасть в список миллионеров не помогает, по крайней мере, в моем случае. – Он сам не знал, зачем начал этот разговор о деньгах, ему стало неловко, и он злился на себя.
– Кто без страха и упрека, тот всегда не при деньгах, – процитировала Сафирет откуда-то, улыбнувшись.
Он с благодарностью посмотрел на нее.
– Саф, я бы не хотел, чтоб это была наша последняя встреча. Но у тебя ведь ни телефона, ни рета-почты…
– Я могу дать номер телефона нашей кафедры. Секретарь – универсал, и он передаст мне все, о чем ты попросишь. А еще… – Она немного замялась, но через мгновение решительно продолжила: – А еще я могу дать тебе свой адрес, и ты сможешь посылать мне письма. Аэдическое почтовое отделение Сайтэрры работает быстро.
– Поэтому и марки у них дороже, чем у обычного отделения. Но это не имеет никакого значения, – поспешно добавил Риемо. – Давай и телефон секретаря, и адрес. И… как ты смотришь на Галерею современного искусства госпожи Леннорваль?
– Хорошо смотрю, а что?
– Можно пригласить тебя завтра?
Ее глаза радостно загорелись.
– Конечно! Только, пожалуйста, не очень рано.
– Устроит в три? Я тебя буду ждать у портала станции «Речная».
– Договорились! Спасибо за сегодняшний день! – Сафирет помахала ему на прощание рукой, прошла через металлическую раму счетчика Аверунны и скрылась в портале.

* * *

Встретившись в четвертый раз, они несколько часов бродили по музею этнографии народов Шести миров вплоть до закрытия. Было семь вечера, но им совсем не хотелось прощаться.
– Может, в Вороний сквер? – предложил Риемо. – Это недалеко.
Сарх в этом году был намного более снежным, чем кшарат. По обе стороны расчищенных дорожек сквера ноздрился снег. Сафирет переполняли незнакомые, но очень сильные чувства. Ей вдруг захотелось чудить и дурачиться, даже сделать что-то ребяческое. Не отдавая себе отчета в том, что творит, хохоча, она толкнула Риемо к самому высокому сугробу, потом еще раз. Риемо принял игру: смеясь, он сначала крепко встал, чтобы не дать себя сбить с ног, а потом принялся толкаться в ответ. Сафирет не удержалась, но, падая, увлекла его за собой.
Из облаков, подсвеченных огнями большого города, летел теплый снег. Редкие прохожие останавливались и удивленно смотрели на молодых людей, беспечно лежавших среди сугробов. Сафирет вглядывалась в небо.
– Вон, – показала она пальцем на незатянутую облаками часть, – крыло Хранительницы.
– Ты разбираешься в созвездиях? – спросил Риемо с восхищением.
– Немного. Хранительница – мое любимое созвездие. Мне всегда хотелось думать, что она обнимает наш мир своими крыльями и оберегает каждого.
– Это ведь метафора? Аэды же следуют учению Вальдераса…
– Да, конечно, метафора… – В глубине души Сафирет не была уверена в искренности этих слов, но сейчас ей хотелось выглядеть в его глазах лучше, чем в своих.
– А вон рядом с ее крылом Кракен… И Воробей… А слева от Воробья Господин Запределья, но его за облаками не видно, – улыбнувшись, продолжил про звезды Риемо.
– И все же одна из самых больших тайн ономастики – это карта звездного неба… До сих пор ни логики, ни аэды не могут объяснить, почему Шестеро, Кракен, Воробей и Господин Запределья есть на картах всех Шести миров. Очертания разные – а названия одинаковые.
– Это не означает, что Вальдерас был неправ и Кэлидарра, одна из возможных вселенных, была создана мифическими существами, Саф.
Он что-то еще говорил о Вальдерасе и современных открытиях, но думал совсем о другом: о том, что больше всего на свете хочет взять лицо Сафирет в ладони и поцеловать ее в губы. В длинных ресницах девушки замерло несколько снежинок. Он достал из кармана носовой платок:
– У тебя из-за снега тушь немного потекла. Можно?
Она кивнула.
Риемо бережно коснулся платком подтека, не отрывая взгляда от ее темно-карих глаз. В Кэлидарре, одной из возможных вселенных, вдруг стало так тихо, будто перестали взрываться сверхновые звезды, метеориты прекратили бомбежку планет, кометы застыли в своем бесконечном замкнутом пути и замерли все звуковые волны. Облака скрыли и Кракена, и Воробья. Лишь крыло Хранительницы простерлось над ними… Лицо Сафирет внезапно приблизилось к его лицу, и он почувствовал на губах ее губы. На мгновение Риемо показалось, что онемело все его тело, как будто он с головой погрузился в поток дхарм – ничего подобного раньше ему испытывать не доводилось, но сейчас он даже не задумался об этом. Он обнял ее, и, прижимаясь друг к другу, они покатились по рыхлому снегу, пока не замерли – она снизу, а он сверху.
Сафирет лежала, ощущая блаженную тяжесть его тела на себе и мягкий снег под спиной, и смотрела вверх. Ее зрение удивительным образом расширилось – она видела одновременно и лицо Риемо, и небо, и деревья вокруг, пытаясь запомнить, впитать в память все до мельчайших деталей: расположение облаков и рисунок березовых веток, траектории снежинок и черты Риемо. «Хранительница, – взмолилась мысленно Сафирет, – Мать-Хранительница! То, что сейчас со мной происходит, – это самое прекрасное в моей жизни! Ибо то чувство, что сейчас объяло меня до души моей, стало моим дыханием, моим вздохом и выдохом, ударами сердца моего, светом помыслов моих и моих стремлений… Не отстраняй от нас крыла своего, не допусти до нас беды, запомни, сбереги в своей вечности смертную нашу любовь …»
Она перевела внимательный взгляд с неба на лицо Риемо.
– Я люблю тебя, – вырвалось из горла непроизвольно, само, почти против ее желания и представлений о приличиях.
– А я тебя, – шепнул Риемо, прижимая ее к себе еще крепче и бережнее.

* * *

Риемо провел у нее ночь и возвращался домой ранним утром. Спустившись с трехступенчатого, припорошенного снегом крыльца ее дома, он не взял паромобиль, а предпочел пройтись до терраполиса. Он шел, не замечая ни дворников, бодро сметавших снег с тихих улочек, ни редких прохожих, уже спешивших по своим делам.
Риемо вспоминал и вспоминал каждое мгновение этой ночи, каждый вздох, каждый поцелуй, каждое касание к ее разгоряченному телу и свою ответную дрожь под ее чуткими пальцами. В его жизни не было женщины более желанной, чем Сафирет. И никогда он не чувствовал себя более желанным, чем в ее объятиях.
Погруженный в мысли, Риемо уже подходил к терраполису, когда голова закружилась так, что он едва устоял на ногах и был вынужден прислониться к фонарному столбу, чтоб не упасть. «Наверное, от бессонной ночи. Старею», – усмехнулся он. Когда полегчало, он, минуя стеклянные двери и счетчик Вальдераса, спустился на эскалаторе.
В почти пустом вагоне он сел и снова погрузился в воспоминания ночи. Вдруг перед глазами замелькали яркие разноцветные блики, потом так же внезапно погасли, а боковое зрение заполнила тьма. Она ширилась, пока не стало казаться, что он смотрит в мир через крошечные замочные скважины не больше игольного ушка. Еще несколько мгновений – и на него обрушилась головная боль, заполнившая все его естество. Последнее, что Риемо осознавал, – это свои попытки сдержать рвоту, а после наступило спасительное беспамятство.

* * *

Известие о болезни Риемо настигло Сафирет на следующий день, когда она уже собиралась на свидание с ним после занятий. Секретарь передал ей письмо, в котором Риемо сообщал, что его положили в больницу с мигренью непонятного происхождения, что его обследуют, но в целом ничего страшного, скорее всего, дают о себе знать последствия удара бутылкой по голове. Он просил Сафирет набраться терпения и ждать новостей, так как аэдов не пускают в отделение, полное электроники.
Дни летели белыми птицами, а ночи – черными. Оптимистические прогнозы сменились более сдержанными, а в начале месяца синара и вовсе появились намеки на возможный трагический исход. Медики-универсалы сдались, и Риемо перевели в отделение неизвестных симптомов. Сафирет наконец-то получила разрешение его навещать, но облегчения это не принесло: Риемо становилось хуже, и даже врачи-аэды, задействовавшие все известные руны обнаружения рунического влияния на здоровье пациента, лишь разводили руками. Никто не знал ни причин болезни, ни как ее лечить.

* * *

Обеденный перерыв подходил к концу, и университетское кафе почти обезлюдело: студенты расходились по вечерним парам. Сафирет уже допивала кофе, когда к ее столику подошли Агнеда и Лисантэ.
– Госпожа Шандэ, к вам можно? – спросила Лисантэ.
– Конечно, садитесь.
Некоторое время близнецы молча пили чай.
– Мы были у него. Ему не лучше, – наконец, начала Лисантэ.
– И, кажется, «Цитадель» закрывают, – продолжил Агнеда.
– Кто? Почему?
– Владелец помещения. Приходил с пожарной инспекцией, был ужасно недоволен, что проводим мероприятия с открытым огнем, то есть со свечами. Сказал, что из-за нас ему пришлось платить большие штрафы.
– Это очень печально, – искренне огорчилась Саф.
– Нас точно закроют. Но мы бы хотели поговорить не только об этом.
– О чем же еще?
– Госпожа Шандэ, мы бы хотели вам погадать на костях с рунами Шести… – Лисантэ выглядела немного смущенной. – Мы помним из лекций по истории аэдического искусства, что гадания – это пустое, а руны Шести годятся только для игры, но мы не согласны.
– К счастью, у нас сейчас не экзамен, чтобы об этом спорить, – улыбнулась в ответ Сафирет.
– Мы верим, – продолжил Агнеда, как будто не услышав ее, – что Кэлидарра, единственная возможная для нас вселенная, через гадальные кости выражает свою волю и показывает нам наши пути. Можно вам погадать?
– Да, почему нет… Но предупреждаю, я не очень во все это верю.
– Веры и не требуется, – улыбнулась Лисантэ. – Бросок костей – не заклятие руны, колебание дхарм определяет сама вселенная.
Агнеда достал из своего черного кожаного рюкзака холщовый мешочек и высыпал из него три пары восьмигранных костей.
– Правила просты, – пояснил он, – вы кидаете кости, я поясняю расклад.
– Хорошо, как скажете.
Сафирет взяла кости, встряхнула их несколько раз в закрытых ладонях и бросила на стол. Все шесть восьмигранников легли руной Всадника вверх. Близнецы выглядели растерянными.
– Не помню ни разу, чтоб так получалось, – пробормотала Лисантэ. – Госпожа Шандэ, киньте еще раз, этого не может быть.
Сафирет, улыбнувшись про себя, снова бросила кости. И снова они упали гранью Всадника вверх.
– Это дурной расклад, давайте еще, – встревоженно и настойчиво попросил Агнеда.
– Пожалуйста. – Сафирет снова бросила кости. Результат был такой же.
– Это… это просто невероятно. – В голосе Лисантэ слышался страх.
– Да, действительно, – согласилась Сафирет. – Поразительно, что три раза одно и то же выпадает. И что это значит?
Близнецы молчали долго. Наконец, Агнеда тихо и подавленно ответил:
– Всадник уже выехал за вами, госпожа Шандэ. И встреча с ним неизбежна.
По спине Сафирет пробежал холодок. Ее всегда учили, что руны Шести и тем более руна Всадника, дошедшая из тьмы веков, бессмысленны, что гадания – это развлечение для людей впечатлительных или малообразованных, что предчувствовать будущее дано лишь стратегам. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать от себя тень страха: чего бояться, она ведь не верит в гадания. По теории вероятности одинаковый расклад может выпасть и десять, и сто раз подряд. Пусть шанс и ничтожно мал, но его никто не отменял.
– Друзья, мне пора, – сказала Сафирет, вставая. – Я сегодня хочу обязательно успеть к Ри, а времени уже много. Спасибо за компанию и за гадание. До встречи, и не забудьте подготовиться к коллоквиуму на следующей неделе.

* * *

Над Сайтэррой проплывали океаны воздуха, прогретого лучами синарского солнца. Наступал один из тех вечеров, когда люди, почувствовав победу весны над зимним холодом, выбираются из квартир и офисов и гуляют по улицам или сидят в кафе, любуясь зажигающимися вечерними огнями.
Сафирет торопилась по Яблоневому бульвару мимо целующихся на скамейках парочек.
В конце бульвара пожилая женщина, одиноко сидевшая на скамейке, крошила птицам белый хлеб. Дыхание весны коснулось и ее: на ней была не по возрасту ярко-розовая шляпка с пышным красным пером и черной вуалеткой, скрывавшей глаза. Голубей, синиц и воробьев слетелось так много, что они казались пестрым живым ковром. Спешившая Сафирет вспугнула стаю. Птицы шумно взлетели, и на дорожке остался только один воробей. Он нерешительно дважды прыгнул, волоча крыло, и замер, повернув головку к Сафирет. Она вопросительно посмотрела в сторону скамейки, ожидая реакции пожилой женщины, но та исчезла, как будто улетела с птицами. Воробей пискнул, словно прося обратить на него внимание.
Было ясно, что до утра птица, скорее всего, не доживет, став легкой добычей кошек или собак. Но брать с собой… В больницу вряд ли пустят с таким пациентом. Однако Сафирет подняла его. Он словно только этого и ждал и умиротворенно устроился в ее ладонях, даже не пытаясь вырваться.
– Что же с тобой делать? – На некоторое время воробей заставил ее забыть о гораздо более насущных проблемах: Сафирет с детства не могла пройти мимо брошенной собаки или покалеченной птицы. – Нас же с тобой к Ри не пустят… Ладно, давай договоримся так: я посажу тебя за пазуху и никому не расскажу, что мы вместе. Будешь сидеть тихо – никто не узнает. А нет – извини.
Сафирет расстегнула три верхних пуговицы пальто и посадила воробья за пазуху под кофту. Надо было спешить, чтобы успеть к Риемо до конца приемных часов…

* * *

Отделение неизвестных симптомов при 11-й городской больнице находилось сразу за Яблоневым бульваром. Раньше это здание принадлежало мастерам аэдической медицины. Но пациентов у аэдов было намного меньше, чем у медиков-логиков, и руководство больницы решило, что помещения под неясные симптомы правильнее забрать у них, чем у логиков и универсалов. В этом имелось разумное зерно: как правило, все загадочные болезни происходили от криминального использования рун, то есть врачи-аэды, по сути, ничего не потеряли.
Руководство 11-й городской больницы предпочитало закупать новое оборудование и своевременно проводить ремонт в плотно заселенных отделениях логической медицины, поэтому здание отделения неизвестных симптомов выглядело ветхим и неухоженным. Изнутри все тоже говорило о денежной нехватке: протершийся во многих местах полинялый линолеум, старые деревянные оконные рамы вместо современных пластиковых стеклопакетов, стены, покрытые ядовито-зеленой масляной краской, с намалеванными красным рунами Света.
– Здравствуйте, дорогая коллега! – вышел навстречу Сафирет молодой аэд-медик.
– Здравствуйте, господин Ристан! Я очень надеюсь на добрые новости!
Господин Ристан грустно покачал головой:
– К сожалению, госпожа Шандэ, мне нечем вас порадовать или обнадежить. Мы задействовали руны Сарт, Руф и несколько еще – и не обнаружили никакого рунического влияния. Универсалы в очередной раз привозили оборудование – и тоже ничего не нашли. Мы по-прежнему не понимаем, что происходит с господином Таэрдосом, но его состояние ухудшается…
– Спасибо, господин Ристан, я верю, что вы делаете все возможное.
Сдерживая слезы, Сафирет сдала пальто в гардероб и поднялась по лестнице на второй этаж.
Палата Риемо была наполнена свежим весенним воздухом и руническим светом. Сам он лежал на больничной койке, и лицо его выглядело бледнее постельного белья.
– Тебе не холодно? Закрыть форточку? – забеспокоилась Сафирет.
– Нет, – слабо улыбнулся он, – так хорошо. Мне все время душно, все время воздуха будто не хватает, задыхаюсь, как рыба. Что нового?
Она подумала, что Риемо спрашивает о «Цитадели». Но его лицо так осунулось, кожа была такой бледной, а взгляд – тусклым, что ей страшно не хотелось рассказывать дурные новости, чтоб не причинить ему лишней боли. Она замялась.
– Саф, – Риемо слабо сжал ее руку, – Саф, не бойся. Я знаю, что все плохо, ко мне уже приходили… Нирман, потом Агни с Лис… Нехорошо это говорить, но проблемы с клубом так мало меня тревожат, что даже не расстраивают. Сейчас важным мне кажется другое… Я пытаюсь подвести итоги, пытаюсь понять, зачем жил…
– Довольно! – перебила она его. – Даже слышать ничего такого не хочу!
Одновременно с ее возмущенным возгласом раздался писк, и из-за пазухи выпорхнул воробей. Он деловито приземлился на тумбочке у изголовья койки Риемо.
– Ох, – только и выдохнула Сафирет. Все это время воробей сидел так тихо, что она даже умудрилась о нем забыть.
Но теперь он, словно решив, что заслужил право хозяйничать, деловито сделал несколько прыжков по тумбочке и остановился на лежащем паспорте Риемо. На несколько мгновений замер, а потом начал остервенело его клевать.
– Что же ты делаешь! – Сафирет взмахнула рукой, чтобы согнать наглеца с документа.
Воробей ловко увернулся, снова замер, мгновение – и по обложке паспорта потек птичий помет.
Наверное, впервые за время болезни Риемо расхохотался.
– Ри, прости, я думала, это больная птица, которой нужна помощь! Кто же знал, что он такое начнет вытворять! Я сейчас все исправлю, сейчас отмою! – Сафирет так разнервничалась, что совсем забыла о том, что обложку можно просто протереть, и стала ее снимать. – Я даже не представляю, откуда в такой маленькой птичке столько помета!
Из обложки паспорта что-то с тихим стуком выпало на тумбочку.
– Это еще что? – Сафирет подняла крошечную руну из странного зеленого материала. – Ри, а что это за руна? Никогда в жизни таких не видела…
На раскрытой ладони она поднесла было вещицу к глазам, чтоб лучше рассмотреть. В этот момент воробей спикировал коршуном, выхватил руну – и вылетел в форточку.
– У него же… у него же крыло было повреждено, я сама видела! – Сафирет растерялась, ее обуревали одновременно удивление и разочарование.
– Воробей-симулянт? – снова рассмеялся Риемо. Он еще не осознавал всей необычности произошедшего.
– Это все очень странно, Ри, – серьезно ответила Сафирет и достала из сумки блокнот, пытаясь вспомнить узор руны.
– Нет, слишком сложная, слишком много черт! Как будто руна из колоды Шести! – с сожалением сказала Сафирет после нескольких безуспешных попыток начертить ее. – Но знаешь что?
– Что?
– Она альгирдовая.
– Как ты так легко определила? Я-то даже взглянуть не успел, что именно утащил этот твой воробей.
– Осенью случилось большое несчастье. Пропал без вести мой учитель и друг господин Тарус Силлагорон.
– А при чем здесь материал этой загадочной руны?
– Дослушай. Все началось с того, что один дознаватель Саргата обратился к господину Силлагорону за помощью по какому-то расследованию. Мы отправились в предполагаемую Ксантию и остались там ночевать. Я хотела посоветоваться по своему вопросу с господином Силлагороном, но в номере его не оказалось, а стол, за которым он работал в ту ночь, перестал быть деревянным.
– Что значит «перестал быть деревянным?»
– Он состоял из того же материала, что и руна, которую утащил этот… симулянт… Из альгирда. Сейчас, рассказывая об этом, я полностью уверена, что не ошибаюсь!
В дверь постучали.
– Время посещения закончилось, просим гостей удалиться! – раздался голос медсестры.
Сафирет встала.
– Я еще не понимаю, что произошло сегодня. Но та руна оказалась в твоем паспорте по умыслу, знать бы чьему. И не случайно руны обнаружения не сработали. Я почти не сомневаюсь, что теперь тебе станет лучше. И мы спасем и твою жизнь, и «Цитадель».

* * *

Риемо действительно стало лучше, и уже через неделю его выписали. Но «Цитадель» спасти не удалось: Нордрек сменил замок во входной двери и не отвечал на телефонные звонки. Когда же Риемо после выписки пришел к нему в офис, секретарша вежливо, но безапелляционно сообщила, что господин Нордрек не принимает.
Риемо обратился за помощью к сопартийцам из «Антарионского подъема», которые договаривались с Нордреком о помещении. Но те изобразили полную беспомощность: Нордрек по-своему прав, у него возникли проблемы из-за вопросов пожарной безопасности. Несомненно, эти недоразумения можно было бы уладить, если бы Риемо присутствовал лично во время проверки, но, к сожалению, он лежал в больнице. Что теперь делать с клубом? Искать новое помещение. Да, конечно, партия «Антарионского подъема» приложит все усилия, чтобы «Цитадель» возобновила свою работу. И нет, Риемо ошибается, господин Нордрек предан делу возрождения Антариона: он официально вступил в партию и теперь платит членские взносы.
Слов правильных, но скользких прозвучало очень много. Дела не было никакого. «Цитадель» пала навсегда.

* * *

Облака яблоневого цвета накрыли аэдический квартал. Хоть Риемо и выпил таблетку от аллергии, глаза у него покраснели и чесались, а в горле першило. Но он терпел, видя, с каким восхищением Сафирет любуется покрытыми розоватым туманом деревьями.
– Представляешь, в Заречном лесу до сих пор ходит медведь-шатун, и его никак не могут пристрелить, – Риемо говорил о глупостях, чтобы оттянуть неприятный разговор, после которого он боялся никогда больше ее не увидеть.
– В Заречном? Это ж почти Сайтэрра… И долго он уже там?
– С кшарата. Задрал несколько собак и кошек. Знаешь… – он набрал воздуха, как перед прыжком в воду, – я не отстоял «Цитадель». Клуб закрыт, а я потерял работу. И пока не представляю, куда пойти. Я раньше не задумывался о работе вне «Цитадели».
– Мне все равно.
– Да, понимаю, – ответил он упавшим голосом. – Конечно, мы и не могли быть вместе. Ты аэд, я универсал, мне тебя даже в гости не позвать. Чем бы я ни занялся в будущем, мне потребуется электроника, а ты не откажешься от аэдического искусства.
– Ты не понял, Ри. Мне все равно не потому, что я не собиралась быть с тобой. Когда ты лежал в больнице и никто не знал, как тебя спасти, я поняла, что не могу без тебя, что если тебя не станет, то меня не станет тоже. Быть с тобой – это стало условием моей жизни. Все прочее значения не имеет. Если надо отказаться от аэдического искусства, значит, откажусь.
– Я не думаю, что вправе принимать такую жертву.
Сафирет остановилась, положила ему руки на плечи и заглянула в глаза:
– Если ты не хочешь жить со мной, то я уйду. Но если дело только в моих жертвах, оставь выбирать мне. До встречи с тобой я считала аэдическое искусство смыслом своей жизни. Но ты рождаешь в моей душе, в сердце самые прекрасные чувства, которые я когда-либо испытывала, а руны их забирают. С тобой Кэлидарра, одна из возможных вселенных, наполняется новыми красками, звуками и смыслами. С рунами же мир тускнеет, они вбирают в себя все цвета и все чувства. Я не могу без тебя и могу без рун.
– Значит, мы вместе и все остальное неважно?
– Будем вместе. Должно пройти какое-то время, чтобы затихло эхо. Думаю, я перееду к тебе не раньше кшата, если мы не хотим жалоб соседей на неработающие лифты.
Они взахлеб обсуждали подробности ее переезда и совместной жизни, когда на тротуар упали редкие капли дождя. Через минуту припустил ливень. Риемо схватил Сафирет за руку, и они забежали в ближайшее кафе. Прокатился гром.
Промокший воробей, спасаясь от дождя, устроился под карнизом окна. Его не по-птичьи пронзительный взгляд устремился на сидевших за столиком Риемо и Сафирет. Понаблюдав за влюбленными и как будто убедившись, что им ничто не угрожает, птица вспорхнула и улетела.

Врата будущего

Виды рун: руны Шести и руны, ведущие происхождение от Вальдераса. Руны Шести состоят из десятков черт. Это сложные знаки, над которыми сломали головы лучшие аэды всех эпох. С одной стороны, они как будто не означают никакого события в пространстве-времени Кэлидарры, одной из возможных вселенных. С другой – они нам известны благодаря тесситским текстам и… альгирдовым порталам. Как появились альгирдовые порталы, тем более как на них возникли руны – неизвестно. Возраст этих артефактов также не установлен. На сегодня рабочими являются руны, морфологически восходящие к школе Вальдераса. Руны Шести используются в гаданиях и других эзотерических действиях.
Из конспекта первой лекции Альтирэ Дорран по «Введению в аэдическое искусство» студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Из ладоней саоррана сыпался снег. Лисантэ припарковала электромобиль, поднялась на крыльцо особняка Тариэнов и постояла немного, любуясь луной, наполовину скрытой облаком. Лисантэ поймала себя на мысли, что за последние пять лет она впервые беззаботно наслаждается небом и летящим снегом. Вот что значит принять правильное решение! Она одобрительно улыбнулась сама себе – и открыла входную дверь.
– Лис, ты? – раздался голос сестры с кухни.
– Я! – почти весело ответила Лисантэ.
Эльма вышла в холл. Она уже облачилась в пижаму и допивала свой вечерний стакан кефира.
– Дети спят, я тоже собираюсь. Это у вас, художников, по ночам творчество, мне же, как всем людям… – Эльма вгляделась в лицо сестры. – А ты кажешься счастливой… Встреча с госпожой Каллеатой прошла плодотворно? Или антидепрессанты наконец-то подействовали?
– Госпожа Каллеата, Эльма. Мы очень душевно поболтали. И оцени маникюр! – звеняще ответила Лисантэ и повертела рукой, демонстрируя сестре насыщенный клюквенный цвет лака.
Эльме показалось, что перед ней ее прежняя Лис…
Она была убеждена: единственное хорошее, что произошло с младшей сестрой после встречи с Агнедой, – это рождение близнецов. Отпраздновать его удалось лишь три года спустя, когда Лис после своего исчезновения появилась у родового особняка Тариэнов вместе с малышами. Ее душевное состояние было ужасным: по ночам Лисантэ мучали кошмары, а днем – депрессия, сменявшаяся манией преследования.
Эльма водила сестру к лучшим врачам, покупала самые дорогие антидепрессанты, оплачивала отдых с детьми на известных семейных курортах Карагора, но все тщетно. Психологи в один голос утверждали, что проблему надо искать в тех трех годах, которые Лисантэ провела неизвестно где и как, однако та никому не открывалась. Да и психологов пришлось сменить пять раз, пока Эльме не посоветовали госпожу Каллеату, выпускницу Ульмионского гуманитарного университета, «прекрасного специалиста по самым сложным случаям». Специалистом она и в самом деле оказалась превосходным – единственным, кому удалось найти общий язык с Лис.
Лисантэ прошла на кухню, откупорила бутылку розового игристого и налила в бокал.
– Есть повод? – удивилась Эльма, последовавшая за ней.
– Да, дорогая. Контракт с издательством «Страницы детства». Мне предложили нарисовать серию иллюстраций для переиздания «Приключений отважного воробья Чиу-Чиу в Шести мирах».
Эльма обрадованно улыбнулась: Лисантэ была одним из самых знаменитых детских иллюстраторов в Шести мирах, но в последние годы ее рисунки стали мрачными, совсем не детскими, и сотрудничество с издательствами она прекратила. Неужели привычная жизнь наконец-то возвращается на круги своя? Мысленно возблагодарив Хранителей, Эльма подняла стакан с остатками кефира:
– За отважного воробья Чиу-Чиу и лучшие иллюстрации о его похождениях!
Лисантэ подняла бокал, принимая тост, отпила и, наполнив снова, отправилась по лестнице в свою комнату. Через несколько мгновений до Эльмы донеслось теплое меццо-сопрано Карны Джаррен, солистки группы «Путь каноссита». Эльма снова улыбнулась: музыка означала, что Лис хочет приступить к работе немедленно. Она всегда рисовала, танцуя под любимые песни.
Впервые за последние пять лет Эльма ушла спать, отпустив все тревоги, почти счастливая.

* * *

Войдя к себе, Лисантэ зажгла все светильники: люстру, торшер, бра над кроватью. Бросив сумочку на кресло и оставив бокал с игристым на журнальном столике, она включила компьютер, выбрала песню и поставила ее на повтор. Изящно двигаясь в ритм по комнате и делая танцевальные па, Лисантэ начала раздеваться. Яркий шейный платок, потом строгая блузка, узкая юбка, не по сезону тонкие колготки… Танец не прекращался ни на мгновение, и снятые вещи оказывались там, куда их бросала небрежная рука. Оставшись в нижнем белье, Лисантэ развернулась к креслу. На мгновение ей почудилось, что там сидит ее муж. Компьютер при нем не работал, но Агнеда и без аккомпанемента любил смотреть на этот вечерний ритуал раздевания в танце, предваряющий ночное рисование. Правда, когда он смотрел, до рисования у нее обычно не доходило…
Печально улыбнувшись воспоминаниям, она расстегнула оливковый ажурный бюстгальтер и коротким резким движением в такт музыкальному крещендо перекинула его через плечо, развернувшись спиной к креслу. Вслед за бюстгальтером полетели кружевные трусики. Лисантэ, продолжая танцевать, вынула из большого стола лист картона и положила его на широкую столешницу.
Не переставая двигаться, то отходя от стола, то приближаясь к нему в танце, она простым карандашом набросала контуры. Потом в ход пошли пастельные карандаши, и набросок начал наполняться цветом и жизнью.
Окончив рисунок и окинув его удовлетворенным взглядом, она перевернула лист и написала: «Мои дорогие дети, мои Лис и Агни! Берегите себя, держитесь друг друга и остерегайтесь снов: некоторые из них лживы. Простите меня, если сможете, но я не знаю иного выхода. Я всегда буду с вами, потому что в Кэлидарре, одной из возможных вселенных, никто не уходит бесследно. Ваша любящая мама».
Затем Лисантэ достала из сумочки двадцать упаковок армидола и, устроившись в кресле, начала вынимать и складывать таблетки рядом с бокалом на журнальный столик. Потом вытащила из прически деревянную спицу для волос, украшенную осколками перламутровых раковин. Тяжелые пряди огнем заструились по нагому телу, прикрывая грудь и спину. Она взяла со столика бокал. Игристое уже выдохлось. Лисантэ принялась бросать в него таблетки, одну за другой, тщательно размешивая их спицей.
Когда все таблетки растворились, Лисантэ встала, подошла к компьютеру и сменила песню на более плавную и тягучую. Держа бокал, она начала неспешный танец, похожий на вальс. Сделала первый глоток. Потоки дхарм змеились вокруг, холодили запястья рук и щиколотки ног, петлей обвивали горло.
Стены комнаты как будто расступились, а ткань Кэлидарры, одной из возможных вселенных, истончилась настолько, что сквозь нее стали видны необъятные альгирдовые пространства Запределья. На горизонте ядовито-зеленой дали появилась рогатая фигура в колеснице, несомой множеством птиц. Она стремительно и неумолимо росла, и на светлый ламинат комнаты упала тень.
Лисантэ торжествующе рассмеялась.
– Ты опоздал, Отбрасывающий тени в ночи! Колесница твоя вернется к твоим чертогам без меня!
Впервые за пять лет она чувствовала себя свободной, впервые леденящий ужас ночи не коснулся ни души, ни разума. Течение дхарм уносило ее прочь.
– Я безоружна и нага, Князь Тишины! – выкрикнула она из последних сил, превозмогая сон и тьму. – У тебя есть власть над дхармами и материей, но нет власти над волей, выбором и смертью! Я принадлежу не тебе, лишь Кэлидарре, одной из возможных вселенных!
Тонкие пальцы разжались, но Лисантэ уже не услышала звон бьющегося стекла.

* * *

– Двести. Она растворила двести таблеток армидола в бокале игристого. Если бы она их проглотила, не растворяя, был бы шанс ее спасти. – Эльма рассказывала эту историю в каждую годовщину самоубийства сестры, 23-го дня саоррана.
В столовой их родового дома расселось все многочисленное рыжеволосое семейство Тариэнов. Они собирались несколько раз в год на важные семейные даты.
– Лисантэ была моей любимой кузиной, да и не только моей, – грустно сказала Хельдина Тариэн, поправляя на переносице очки в толстой оправе. – До сих пор не могу понять, как ей в голову пришло убивать себя?!
– Уверен, что в этом замешана Каллеата! – категорично заявил Клентро Тариэн, дядя Лисантэ и Эльмы. – Кстати, Эльма, а с ней не прояснилось? Ее так и не нашли?
– Нет, – вздохнула Эльма. – Никаких новостей уже четырнадцать лет. В психологическом центре, где она работала, о ней никто ничего не знал, кроме господина Вардера. Он нам ее и порекомендовал после того, как Лис отказалась с ним работать. А господин Вардер скоропостижно скончался от инфаркта за два дня до самоубийства сестры. В Ульмионском гуманитарном университете, который Каллеата якобы окончила, так и не нашли никаких документов, с ней связанных.
– Но расследовать-то продолжают? – строго поинтересовался Клентро. – Не каждый ведь день стратеги самоубийством кончают!
– Это та самая плохая новость, которую я и обещала сегодня сообщить. Дело решили закрыть за давностью.
– То есть как?! А вдруг Каллеата оказалась более сильным стратегом, которая в своих целях довела нашу Лис до самоубийства? – возмутилась Хельдина.
– Я была вне себя, когда узнала, но что я могла сделать? – тускло ответила Эльма. – Прошло четырнадцать лет, о Каллеате ни слуху ни духу, и ни одной зацепки, где ее искать. А дело висит. Решили его закрыть, так как улик, подтверждающих, что самоубийство было кем-то спровоцировано, не обнаружили. Как мне сказал дознаватель неделю назад, мало ли что там в голове у человека, тем более у стратега.
– Мы, наверное, пойдем, – впервые за все обсуждение событий роковой ночи вмешалась в разговор Лисантэ. Близнецы терпели семейный поминальный ритуал ради тетки. Если бы у них был выбор, они бы предпочли проводить этот день только с ней.

* * *

Агнеда и Лисантэ поднялись в комнату матери. Комната стала домашним музеем – Эльма сохранила обстановку, которая была в ту роковую саорранскую ночь четырнадцать лет назад, только разбросанную одежду сестры и осколки убрала.
Близнецы подошли к рабочему столу, на котором под стеклом лежал последний рисунок матери. Эльма уверяла, что на нем воробей Чиу-Чиу, отважный путешественник по Шести мирам. Но и Агнеда, и Лисантэ сильно сомневались в ее правоте: так не схожа была нарисованная на первом плане птица с персонажем детской сказки. Воробьиные перышки взъерошены, крылья растопырены, темный клюв полураскрыт. Казалось, он сейчас сорвется и взлетит. Но вместо глаз у него были ярко-зеленые камни, и он не отбрасывал тени.
Дорога, из того же камня, что и глаза птицы, начиналась с низа листа и разделяла композицию рисунка на две части. По обеим сторонам стояли дома, и по зданию Промышленной палаты на первом плане угадывалась Сайтэрра. Но на дальнем плане дома редели. Пространство Сайтэрры, родное и узнаваемое, перетекало в ядовито-изумрудную пустыню, как будто уходящую далеко за пределы картины.
Близнецы с детства часами могли рассматривать последний рисунок матери, их завораживало в нем все: и мастерство, с которым были выписаны даже незначительные детали, и загадочность сюжета. Но в последнее время картина занимала их мысли не только этим.
– Ты снова мне снился, – прервала молчаливое рассматривание Лисантэ.
– А ты мне. Мы зачем-то были в Промышленной палате, и туда залетел воробей. А когда мы вышли и отправились по проспекту Славы Антариона, этот же воробей полетел впереди нас, и проспект стал зеленой дорогой, ведущей в похожую пустошь…
– У меня было то же самое, – задумчиво ответила Лисантэ. – Это ведь очень странно, когда двое видят один сон.

* * *

Саорран пролетел спокойно. А в первый понедельник кшарата в «Цитадели» случилась драка с «Антарионскими воинами Прави». В среду вечером кэльвы только о ней и говорили.
Спустившись в подвал, Нирман поискал глазами Лисантэ и Агнеду. Увидев друзей в окружении желающих узнать подробности драки, он поспешил к ним.
– Так вот, – рассказывал Агнеда слушателям, – Лис пыталась урезонить их, но этот подлец, Гарт, на нее замахнулся бутылкой! Хорошо, Нирман успел руку подставить, а то неизвестно, чем бы кончилось. Пришлось драться. Альдеру нос разбили. А я побежал за битой в кабинет Ри.
– И очень вовремя, – подхватил рассказ подошедший Нирман. – Помнишь, как они обалдели, увидев тебя с ней? Да что там, даже мне жутко стало: у тебя лицо перекосило!
– Они мою сестру хотели ударить бутылкой!
Посмаковав все подробности драки, кэльвы разошлись: некоторые решили репетировать на сцене пьесу про Рагдара Кханка, а другие, взяв в баре по бокалу вина, расселись за столиками.
– Лис, Агни, у меня для вас новости, – Нирман начал разговор, ради которого сегодня пришел.
– Что случилось?
– Моя тетя – редактор шоу «Прорицатели против стратегов». В сархе к его годовщине приурочили фестиваль «Врата будущего». Билеты не достать: они мало того что дорогие, так их уже расхватали. Но тетя добыла три билета.
– Нирман, – Агнеда не скрывал, что неприятно удивлен, – ты в своем уме?! У нас дома даже визора нет! Какое шоу?! Зачем нам с Лис туда?! Кажется, бутылкой ударили тебя, а не Ри.
– Я бы и сам не пошел, тоже такое не смотрю. Но я давно заметил, что вы с Лис часто рисуете здание Промышленной палаты. Это ж неспроста, верно?! Вот я и подумал…
– Здание Промышленной палаты? – заинтересовалась Лисантэ.
– Ну да, оно, вот, смотри! – и Нирман протянул ей глянцевый билет.
На нем значилось: «Фестиваль «Врата Будущего». Пригласительный билет на одну персону. Открой свои пути в пространстве и времени Кэлидарры, одной из возможных вселенных. Организатор: телешоу «Прорицатели против стратегов». Ниже был мелко подписан адрес: проспект Славы Антариона, дом 65 (здание Промышленной палаты), центральный подъезд.
Лисантэ разглядывала билет.
– Смотри, – обратилась она к Агнеде, – они за основу дизайна взяли карту Воробья, видишь?
Агнеда вгляделся: действительно, текст билета был напечатан на фоне руны Воробья, выполненной светлой охрой в стилистике мильгенской колоды. Близнецы многозначительно посмотрели друг на друга.
– Ты прав, Нирман, – решительно подытожила разговор Лисантэ. – Спасибо, что обратил внимание! Нам действительно важно туда попасть.

Здание Промышленной палаты было одним из самых помпезных и старинных на проспекте Славы Антариона. В вечерней подсветке отшлифованные гранитные колонны и размещенные в альковах статуи прославленных ремесленников и промышленников разных эпох казались особенно величественными. К центральному входу подъезжали дорогие электромобили, из которых выходили мужчины, пахнущие элитным парфюмом, и женщины в мехах и экстравагантных шляпках.
Трое молодых людей, миновав входные дубовые двери и охранников с металлоискателем и счетчиком Вальдераса, остановились, растерянно озирая огромный зал.
– Кажется, прорицатели только логиков и стратегов уважают, а аэдам сюда нельзя, – усмехнулся Агнеда.
– Конечно! Они ж драку затеют, доказывая несостоятельность рун Шести! – гоготнул Нирман и добавил: – Хорошо, что вы еще пока не аэды.
– В гардероб? – предложила Лисантэ.
– А вам будет очень жарко, если мы не станем раздеваться? Здесь вон какие эпатажные, – кивнул Нирман на проходившую мимо компанию, увешанную зубами и черепами зверей. – Я себя буду чувствовать не в своей тарелке в простом свитере! А на куртке хоть Неясыть Междумирья нашита.
– Не расстраивайся, – ободрила его Лисантэ. – Зато у тебя волосы зеленые!
Он улыбнулся в ответ и взял ее за руку. Агнеда предпочел отвернуться.
– Нирман прав, – бросил он через плечо, – в Запределье гардероб. Если станет жарко, куртки и в руках подержим… Неохота в очереди стоять. Нам туда, – кивнул он в другой конец зала. – Весь движ там.
И он решительно направился мимо выставочных стендов, рассказывающих об истории магии в Антарионе, мимо гадальных столиков, вокруг которых уже толпились люди, надеявшиеся узнать свое будущее у местных прорицателей. Агнеда даже не остановился в секторе продажи карт, костей и разнообразной магической атрибутики. Лисантэ и Нирман, держась за руки и стараясь не потерять его из виду, шли следом в противоположный конец зала, где была смонтирована сцена и мерцали большие плазменные экраны.

* * *

Теледива и лицо Первого Антарионского канала, госпожа Тарнесса Веррат готовилась к своему звездному часу: фестиваль «Врата будущего» должен был стать апогеем ее карьеры за последние пять лет и ступенью к новому восхождению. За годы своего стремительного карьерного роста Тарнесса привыкла к лести и к тому, что из человека, ищущего информационные поводы, она превратилась в человека, информационным поводом являющегося. Но к волнению перед решающими эфирами теледива так и не привыкла. И даже мощный дар стратега, подсказывавший ей верный выбор на развилках жизненного пути, не помогал унять дрожи в коленях перед событиями вроде сегодняшнего.
Пока гример наносила последние штрихи макияжа, Тарнесса изучала карточки своей речи, которую должны были транслировать в прямой эфир в самое дорогое вечернее время.
– Где? Где Гвина Шанис? Я же просила имена победителей перечислить в хронологическом, а не алфавитном порядке!
Гример вжала голову в плечи, а многочисленная свита Тарнессы затихла, предчувствуя бурю: когда телезвезда нервничала, она становилась невыносимой.
– Так где Шанис? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, повторила Тарнесса.
– Госпожу Шанис одолела мигрень. Я вместо нее, – ответил низкий грудной голос, не знакомый никому из присутствовавших, кроме Тарнессы. Она уставилась на возникшую перед ней словно из ниоткуда ханшеллийку как на привидение.
– Да-да, госпожа Веррат, – продолжила та с едва заметной усмешкой, – вы не ошиблись, это и вправду я.
Тарнесса сглотнула и даже забыла про выступление. По знаку ее руки вся свита поспешно вышла.
– Каллеата? – От спесивой маски Тарнессы не осталось и следа. – Как это возможно?! Ты же мой сон!
– Сон, явь… Это такие условности… Всё, что определяется колебаниями дхарм, в равной степени реально. Говорят, – заговорщицки добавила ханшеллийка, – Шесть вообще не различают, где сон и где явь!
– Шесть – это миф, – неуверенно возразила Тарнесса, каждой клеткой ощущая неуместность своего замечания: разве могут быть споры о мифологии, когда к тебе является человек, которого до нынешнего момента ты считала сновидением?!
– Миф так миф, – не стала спорить Каллеата. – Главное, мы с вами обе реальны. Или нет?!
– Кто вы, госпожа Каллеата?
– Оу! Уже на «вы» и госпожа… Это точно можно считать признанием моей реальности! Я рада! – Каллеата резко поднялась с кресла Тарнессы, в котором уже успела вольготно устроиться. – Я такой же стратег, как и вы. И сейчас должна убедить вас в том, что вы не больны и мы действительно встречались во сне. Начните рассказывать о нем, а я продолжу.
– Я… я помню, что вы приходите ко мне в студию на запись одного из выпусков «Провидцев против стратегов». И просите, чтобы наши провидцы гадали на ваших картах и ваших костях, потому что на них некие небывалые и очень сильные руны. Я выполняю эту просьбу. А кончается тем, что стены исчезают и прилетает колесница, запряженная очень странными птицами, – Тарнесса испытующе посмотрела на собеседницу. – Я думаю, ваша очередь. Помните, почему эти птицы мне кажутся странными?
– Из-за глаз. Они не живые, а из альгирда… В колеснице мы видим человека, очень рослого, очень сильного, и на нем закрытый рогатый шлем.
– Да, – тихо согласилась Тарнесса. – Всё так.
– Эти сны всегда окрашены альгирдовым цветом, таким же, как глаза птиц. И мы вольны в своих действиях и решениях в той же мере, что и во время бодрствования. Законы сновидений не властны над нами в той реальности.
Тарнесса растерянно кивнула.
– Теперь, когда вы убедились в своем психическом здоровье, вы нуждаетесь в рациональных объяснениях, – деловито продолжила Каллеата. – И наши сны, и наши встречи в них имеют очень разумную и объяснимую подоплеку. Антарион готовится к серьезным испытаниям, из-за чего президент Аддар девятнадцать лет назад распорядился спроектировать особую научную лабораторию и собрать в ней лучших логиков. И все ради того, чтоб научиться воздействовать на дхармы таким образом, чтобы их колебания создавали связь между стратегами в виде особого управляемого сновидения.
– А при чем здесь я? У меня сильный дар, но я ведущая телешоу.
– Дхармы выбирают не профессии, – усмехнулась Каллеата. – Дхармы выбирают дар. Прибор, созданный в лаборатории Аддара, не может влиять на всех стратегов, его слышат самые сильные и одаренные. А моя задача – найти таких людей в этой реальности и поддерживать с ними связь. Естественно, о нашем разговоре не стоит распространяться. В противном случае ваша карьера – это меньшее, что вы потеряете.
Объяснение собеседницы показалось Тарнессе хоть и безумным, но рациональным. Оно походило на невероятную правду в свете растущей лавины слухов и разговоров вполголоса о грядущей революции против Кольдера Аддара.
– Но почему реальность этих снов связана с символикой Запределья?
– А вы раньше сны про Запределье видели?
– Нет.
– Вы сами ответили. Мы создаем реальность, которую вы точно отличите от обычного сна.
– Почему вы пришли именно сегодня? Накануне очень ответственного для меня мероприятия?
– Потому что сегодня должно произойти что-то очень значительное. – Каллеата втянула носом воздух, как будто принюхиваясь и беря след. – Я ощущаю биение дхарм, и оно нарастает. Вероятно, это важно только для меня, поэтому вы ничего не ощущаете. Но вы можете оказаться мне полезны. Вы же поможете, если что, не так ли?
По спине Тарнессы пробежал холодок. И хотя тон Каллеаты был нарочито доброжелательным, телеведущая ощутила, что у нее нет никакой возможности отказаться.
В дверь робко постучали.
– Госпожа Веррат, – раздался голос одной из редакторов. – Шоу начинается, господин Бейнас сейчас уже вас объявит.

* * *

– И я хочу пригласить на сцену мою бесподобную соведущую, автора идеи нашего замечательного фестиваля, бессменную ведущую шоу «Прорицатели против стратегов», блистательную и загадочную… – здесь господин Бейнас сделал паузу, – Тарррррнессу Веррр-ррра-а-а-а-а-т! Встречайте!
Под гром аплодисментов и приветственных выкриков Тарнесса вышла на сцену и, еще думая о разговоре с Каллеатой, улыбнулась и поприветствовала рукой толпу зрителей. Восемь огромных плазменных панелей крупным планом показали ее фарфоровое лицо, обрамленное платиновыми локонами. Она дошла до середины сцены и взяла микрофон:
– Здравствуйте, дорогие друзья! Я рада приветствовать вас, всех, кто стремится приподнять кулисы обыденной жизни и заглянуть в неведомое, кто хочет презреть границы возможного и обрести власть над временем и потоками дхарм! В эти древние стены я позвала мечтателей, способных отринуть каждодневные представления о законах мироздания, способных заявить о своем праве самим утверждать их! Я ведь не ошиблась, вы ведь и есть те самые мечтатели, о которых я говорю?! – Тарнесса направила микрофон в сторону зала.
– Да-а-а-а! – ответила ей толпа.
– Не слышу! Громче!
– Да-а-а-а! – прогремел зал.
– Еще громче, еще убедительнее!
– Да-а-а-а-а! – толпа взревела.
– Кажется, сегодня все полны решимости открыть врата будущего и нарушить любые законы, кроме антарионских! – пошутил господин Бейнас. – Тарнесса, я думаю, самое время рассказать о нашей программе!
– Да, Бейнас, пора сообщить нашим зрителям обо всех сюрпризах, которые для них приготовлены! Итак, друзья, сначала мы с вами насладимся самым магическим шоу во всех Шести мирах от команды «Творцы иллюзий». Напомню, что эти ребята – призеры многочисленных магических битв, конкурсов и состязаний, они – боги мира магов, иллюзионистов и фокусников!
– А потом каждый из вас сможет сделать то, ради чего мы сегодня собрались! Хоть немного приоткрыть будущее! – продолжил соведущий Тарнессы. – Для этого мы приготовили для вас беспрецедентный сюрприз! Мы собрали самых известных провидцев, магов, гадалок! И вы сможете… Вы все готовы это услышать?! Точно?! Итак, вы узнаете у них свое будущее совершенно бесплатно! Они работают сегодня для вас – безвозмездно! Подойдите к любому гадальному столику в зале – и убедитесь, что зрение человека может охватить не только пространство, но и время!
– Бейнас, ты забыл рассказать нашим гостям о самом главном!
– Тарнесса, что ты, разве я мог забыть о таком?! Я хочу, чтоб ты сама сообщила эту потрясающую новость!
– Друзья, наше шоу «Прорицатели против стратегов» уже шесть лет рассказывает о том, о чем молчат аэды, логики и стратеги. Вот уже шесть лет каждый год мы проводим состязания прорицателей и называем достойнейшего, того, кто смог раскрыть тайну прошлого или прозреть будущее! Сегодня в этом зале мы собрали шестерых победителей, шестерых призеров нашего шоу! Шесть миров, шесть прорицателей, шесть ключей от тайн времени!
– Тарнесса, неужели ты собрала самых известных прорицателей нашего времени?
– Сегодня возможно невозможное, Бейнас! Итак, друзья! Шесть самых одаренных прорицателей собрались здесь! Конечно, даже они не успеют за один вечер увидеть будущее каждого. Поэтому, как многие из вас помнят, мы объявили заранее о продаже особенных пригласительных билетов, дающих право на сеанс гадания у наших победителей! Все оплаты проходили по безналичному расчету, и прорицатели ничего не знают о гостях, оплативших сеанс! Посмотрите, пожалуйста, на гадальные столики справа и слева от сцены! Именно за ними будут работать наши маги! Над каждым столиком размещен плазменный экран, с которого мы транслируем каждый сеанс! Вы своими глазами и во всех подробностях увидите, как люди с провидческим даром толкуют знаки, посланные Кэлидаррой, одной из возможных вселенных!
– Тарнесса, это потрясающе! Я уверен, что внимание многих будет приковано к работе победителей невероятного шоу «Прорицатели против стратегов»! А в перерывах между гаданиями мы предлагаем всем, и магам, и интересующимся магическими искусствами, пройтись по рядам издательств и мастерских, специализирующихся на магических книгах и ритуальной атрибутике! Вас ждет более трех тысяч колод с различным магическим потенциалом, более пяти тысяч разнообразных амулетов, в том числе и ручной работы, и многое-многое другое!
– Да откроются врата будущего! – под восторженные аплодисменты закончила вступительную часть шоу Тарнесса.

* * *

Магическое представление «Творцов иллюзий» впечатлило даже кэльвов. После него Агнеда и Лисантэ понаблюдали за работой магов, но решив, что здесь собрались шарлатаны, направились к торгово-выставочным рядам. Нирман покорно бродил за ними.
Они переходили от столика к столику, и, наконец, Агнеда завис над прилавком с гадальными костями. Лисантэ предпочитала карты и, дожидаясь брата, уставилась на огромные телевизионные панели. Через некоторое время взгляд ее стал озабоченным.
– Что случилось, Лис? – спросил Нирман, не спускавший с нее глаз.
В ответ она кивнула на крайний экран. К гадальному столику господина Даррена Мадруса, победителя шоу этого года, подходила заплаканная женщина лет сорока.
Агнеда отвлекся от разглядывания костей и с недоумением посмотрел на сестру:
– Лис, тебе-то что?
– Я давно за ней наблюдаю. Она подошла ко всем столикам платных прорицателей. И карты ей раскладывали, и кости кидали. Судя по ее виду, ей ничего хорошего не говорили. Может, конечно, ее дела плохи, но знаки-то у всех гадателей выпадали разные, а так не бывает, когда говорит Кэлидарра, единственно возможная для нас вселенная.
– Наверное, очень важный для нее вопрос, раз она заплатила всем шести шарлатанам. Небогато выглядит, – предположил Нирман.
– Агни, Нирман прав. Наверное, это важный вопрос, раз она готова платить столько денег. Я думаю, – тихо добавила Лисантэ, – надо вмешаться. Мы ведь можем что-то с этим сделать?!
– Можем, конечно, – невозмутимо ответил Агнеда.
– Только сначала туда надо пробиться, вон какая толпа. И пустят ли нас за ограждение? – Нирман сомневался в успехе затеи. – Вы уверены, что хотите дать мастер-класс по гаданию?
– Мастер-класс по гаданию бесполезен, этим людям слишком важны деньги. А вот проучить их мы сможем, – и Агнеда уверенно направился к гадальному столику господина Даррена Мадруса.

* * *

Даррен Мадрус, удобно устроившись в кресле напротив своего круглого гадального столика, внимательно наблюдал, как охрана проверяет пригласительный билет у женщины, одетой в строгий брючный костюм. Внешне ей можно было дать лет сорок, не больше. Изучая ее заплаканное лицо, он вспоминал досье, которое было тщательно составлено на каждого гостя, купившего билет на сеанс гадания у победителей шоу «Прорицатели против стратегов».
Задолго до фестиваля Тарнесса лично раздала им распечатки и потребовала, чтобы они выучили их наизусть, вплоть до запятых. Каждую неделю она не ленилась экзаменовать прорицателей, как школяров, сверяясь с каждым словом и грозясь, что не позволит лентяям участвовать в фестивале. Было потрачено много нервов и сказано много бранных слов, но Даррен ни о чем не жалел: требовательность Тарнессы позволила ему и его коллегам виртуозно «угадывать прошлое» и очень продуманно прогнозировать будущее.
Заплаканную женщину, которая сейчас подходила к его столику, он знал благодаря стараниям Тарнессы как родную. Впрочем, ее знали все его коллеги за соседними столиками, так как она оплатила гадание у каждого. Марита Фельтауз. Жена профессора Кайримского университета, мастера аэдического искусства господина Риама Фельтауза, пропавшего без вести в месяце агарре минувшего года.
Господин Фельтауз был известен как талантливый, но очень амбициозный и нечистый на руку аэд. Пропал в ночь после посещения предполагаемой Ксантии, и, как сообщали анонимные осведомители Первого Антарионского канала в Адарате, шансы найти его живым или мертвым стремились к нулю. Это давало большой простор для зловещих предсказаний. «У трагедии рейтинг всегда выше, чем у счастливого финала, – учила их Тарнесса. – Но не злоупотребляйте зловещими предсказаниями, делайте их только в тех случаях, когда сама жизнь подтверждает такую возможность».
Для госпожи Фельтауз все шесть победителей придумали самые мрачные предсказания о судьбе ее мужа. Каждый из них описывал свой вариант событий – но в этом-то и заключалась соль шоу: поклонники каждого прорицателя после каждого выпуска начинали ожесточенно отстаивать провидческий гений своего любимца, обвиняя прочих в бездарности и жажде наживы. Дискуссии завязывались на форумах в рете и в комментариях популярных блогеров, привлекали внимание людей, ранее не смотревших шоу, выплескивались на радио и в желтую прессу – и аудитория шоу росла, эфирное время для рекламодателей дорожало, а букмекерские конторы процветали.
Госпожа Фельтауз уселась напротив Даррена. Тот полуприкрыл веки и задумчиво, как будто отрешившись от всего происходящего вокруг, начал перебирать цветные пряди бородки.
– Здравствуйте. Меня зовут Марита Фельтауз. Мой муж пропал без вести. Я надеюсь, что кости на вашем гадальном столе дадут мне правдивый и обнадеживающий ответ. Жив ли он? Вернется ли ко мне?
– Кости на моем столе никогда не лгут, госпожа Фельтауз, – с отрешенным видом ответил Даррен.
Он собрал шесть восьмигранников, брошенных на стол предыдущим клиентом, положил их в черный бархатный мешочек, потряс его и протянул госпоже Фельтауз:
– Возьмите левой рукой, четко сформулируйте вопрос – и вытряхните кости в правую руку. И этой рукой бросайте их на стол.
– Спросить вслух?
– Да. Вас мучают разные мысли. Я должен понимать, на какой из них сфокусироваться.
– Я хочу знать, жив ли мой муж, – проговорила госпожа Фельтауз и бросила кости на стол.
Даррен посмотрел на расклад: две Хранительницы, одна Создательница, Воробей, снова Воробей, Защитник и Жнец.
Прорицатель замялся. Госпожа Фельтауз истолковала заминку по-своему и встревоженно спросила:
– Все плохо? Не жалейте меня, мне нужна правда.
Она и не подозревала, что жалеть ее никто не собирался.
– Мне… мне очень жаль, госпожа Фельтауз, – дрогнувшим голосом ответил Даррен. – Если бы я мог что-то… Но судьбы всех живущих определяют не провидцы, а Кэлидарра, одна из возможных вселенных, я лишь проводник ее воли.
– Господин Мадрус, не мучайте!
– Ваш муж… он мертв. Видите Жнеца? Это смерть. А вот Воробей – символ его отлетевшей души. Он принял трудную смерть, он хотел похитить чьи-то важные тайны – и его сломил Защитник по приказу Хранительницы этих секретов, вот их руны… Руна Создательницы свидетельствует, что его останки надо искать в древнем капище или городе… Уж не в предполагаемой ли Ксантии? Я вам соболезную, госпожа Фельтауз.
– А если она, задав этот же вопрос, снова кинет кости, выпадет тот же расклад? – внезапно спросил юнец в черной кожаной куртке, рыжий, как брат огня. Он стоял у самой ленты заграждения напротив столика и присматривался к рунам на костях.
Позже Даррен жалел, что вступил в диалог, а не дал охране знак оттеснить юного нахала. Но в тот момент ему показалось, что появился отличный шанс продемонстрировать свое мастерство. Он покровительственно посмотрел на мальчишку:
– Мой юный друг! Кэлидарра, одна из возможных вселенных, дает ответ на каждый вопрос только единожды, все прочие броски будут уже бессмысленны.
– С какой стати вы меня называете другом?! – огрызнулся юнец. – Я не дружу с такими, как вы. И вы неправы: Кэлидарра, единственно возможная для нас вселенная, диктует свою волю колебанием дхарм. И колебания не меняются только потому, что расклад уже был единожды выкинут. Он всегда одинаков, если гадает не шарлатан, конечно.
Даррен растерялся от такого напора. Он пожалел, что начал этот разговор, но вызывать охрану было поздно: юнец прилюдно бросил ему вызов и плазмы уже транслировали их пикировку. Прорицатель выдавил улыбку:
– А вы, молодой человек, считаете, что знаете о гаданиях в свои юные годы больше, чем я. Я правильно понял, что вы полагаете, будто расклад должен выпадать одинаковый при одинаковых вопросах?
– Вы все верно поняли, – кивнул юноша.
– То есть вы хотите сказать, что если гадать станете вы, то клиент будет выбрасывать одинаковую комбинацию рун на костях?
– Несомненно.
Даррен с облегчением улыбнулся: этот наглец сам себе подписал приговор. Мысленно придумывая речь после фиаско мальчишки, Даррен широким жестом пригласил собеседника к столу:
– Пожалуйста, продемонстрируйте свое мастерство!
Юноша, не дожидаясь, когда охранник пропустит его, ловко поднырнул под ленту ограждения и встал около столика.
– Госпожа Фельтауз, вы хотели бы задать вселенной тот же вопрос?
– Да, – растерянно кивнула она.
– Тогда кидайте.
– Правой рукой?
– Не имеет значения.
Выпали два Жнеца, Создательница, Господин Запределья и две Хранительницы.
Госпожа Фельтауз вопросительно взглянула на юношу. Тот же смотрел на выпавший расклад с удивлением, как будто ожидал какой угодно комбинации рун, только не этой.
– Молодой человек уверял, что при нем кости всегда показывают один и тот же расклад, кидайте снова, госпожа Фельтауз, – вмешался Даррен.
Марита кинула кости опять – и они упали теми же рунами, что и в первый раз. Даррен даже забыл о своем имидже отрешенного от всего мирского предсказателя и приподнял брови от удивления:
– Это совпадение. Еще раз.
И в третий, и в четвертый, и даже в седьмой раз расклад повторялся. Происходившее за столиком Даррена транслировали уже все шесть плазм.
Марита посмотрела на юношу:
– Вы необычный человек. Пожалуйста, растолкуйте расклад.
– Я не знаю, все ли хорошо с вашим мужем, но он жив. Смотрите: две Хранительницы против двух Жнецов позволяют толковать Жнеца как Всадника. Один Всадник – это путь. Два – дорога туда и обратно. Это значит, что господин Фельтауз вернется. Он в большой опасности, но его действиями руководит некая высокая цель, о чем говорит руна Создательницы. Об опасности же сообщает руна Господина Запределья. Простите, что так мало, но кости очень лаконичны, расклад на картах раскрыл бы больше деталей.
– Вы… вы первый, кто сказал мне сегодня, что мой муж еще жив. И вам я доверяю больше, чем им всем! – кивнула госпожа Фельтауз на прочих провидцев. – Сколько я вам должна?
– Нисколько, госпожа Фельтауз. Извините, но нам пора.
Агнеда снова поднырнул под ленту заграждения и, оказавшись по другую сторону, кивнул своим спутникам, чтоб они следовали за ним.

* * *

– Тарни, подойди сюда скорее, у нас непредвиденный поворот сюжета! Или предвиденный? – Бейнас и несколько редакторов смотрели в студийный экран, не отрываясь.
– Что там у вас? – Тарнесса расслабленно сидела в кресле, пытаясь одновременно и отрешиться от разговора с Каллеатой, и понять, что же стояло за снами и словами ханшеллийки.
– Не у вас, а у нас. Иди сюда.
Тарнесса нехотя подошла, но через мгновение вперилась в экран так же жадно, как и остальные. За столиком Даррена Мадруса творилось что-то невероятное: госпожа Фельтауз несколько раз кряду бросила кости – и все время выпадал одинаковый расклад.
– Как это возможно? У Даррена с костями что-то не так?
– До того как к столику подошел этот юнец, у него все было в полном порядке. А потом юнец заявил, что у настоящих прорицателей кости всегда падают одинаково. И вот теперь…
– Как это возможно?! Кто он?
– Пока не знаем. Но, кажется, Даррену хана. Мы влипли?
Не отрывавшаяся от экрана Тарнесса только хмыкнула:
– Мы?! Влип Даррен, это его проблемы. Мы уже отработали его рекламную кампанию по полной. А для нас все может обернуться непредвиденно хорошо…
Тарнесса уже представляла себе сенсационный выпуск шоу: никому не известный юный гений провидческого искусства внезапно открылся на фестивале «Врата будущего»…
На экране рыжеволосый мальчишка отходил от столика остолбеневшего Даррена. С ним была не менее рыжая девица и юнец с волосами цвета весенней листвы. Ребят останавливали, пытались задать им вопросы, но подростки упрямо и молча двигались дальше, нарочито никого не замечая.
– Бейнас, немедленно распорядись, чтобы охрана их задержала под любым предлогом и препроводила ко мне. И пусть документы проверят, чтоб узнать имена. Девчонка и эльф не интересуют. Главное взять рыжего.

* * *

Агнеда, Лисантэ и Нирман, радуясь, что не сдали куртки в гардероб, спешили к выходу. Они надеялись уйти до начала шумихи из-за гадания Агнеды. Внезапно на пути выросли двое охранников.
– Молодые люди, прошу вас задержаться, – обратился один из них.
– В чем дело? – недоуменно спросил Агнеда. – Мы очень торопимся.
– К сожалению, вам придется отложить свои планы, молодой человек. На пункт охраны обратилась женщина с жалобой, что у нее украли дорогой браслет. Вы похожи на предполагаемого преступника. Мы вас ни в чем не обвиняем, но просим задержаться до прибытия Саргата. Позвольте ваши документы.
К ним приближались еще трое охранников. Агнеда протянул паспорт. Охранник вскользь просмотрел разворот документа и вернул его юноше.
– Прошу пройти с нами.
– Вы не имеете права нас задерживать! – вступился за друга Нирман.
– А вас, молодой человек, никто и не задерживает. Вы и девушка свободны. Вопросы только к нему. И мы имеем право задерживать подозрительных лиц до приезда Саргата. Саргат во всем разберется.
– Я его сестра и последую с вами. – Лисантэ поняла, что сопротивляться бесполезно и придется подчиниться.

* * *

Охрана проводила ребят в гримерную. Им вежливо предложили присесть на кожаный диван за журнальный столик. Не успели они расположиться, как вошла белокурая темноглазая женщина в алом платье, тесно облегающем стройную фигуру. Кэльвы узнали Тарнессу Веррат. За ее спиной стояла невысокая смуглая женщина, похожая на ханшеллийку.
Тарнесса уверенной походкой подошла к крутящемуся креслу перед зеркалом, не спеша уселась и развернулась к подросткам, закинув ногу на ногу. Ханшеллийка осталась у входной двери.
– Друзья, здравствуйте! Вы ведь меня узнали?! – начала Тарнесса, привыкшая к тому, что само по себе ее появление вызывает восторг и снимает все вопросы. Но кэльвы промолчали, а взгляды их оставались хмурыми и недоумевающими. Тарнесса про себя даже немного возмутилась – нежелание попросить автограф и сделать общую фотографию показалось ей невежливым.
– Вы, наверное, недовольны, что вас задержали под таким некрасивым предлогом. Но поверьте, господин Тариэн, – обратилась она к Агнеде, – услышав мое предложение, вы сочтете этот неприятный инцидент своим счастливым билетом!
– И что это за предложение такое, ради которого меня обвинили в воровстве? – хмуро спросил Агнеда. Его глаза были холодны, как осеннее небо над северным карагорским морем.
– Погадайте мне! И если вы снова продемонстрируете свою способность влиять на расклад костей, вам обеспечено место победителя в шоу этого года! Бесплатно! Это предложение беспрецедентно, все прежние победители платили до двухсот тысяч талерионов.
– Вы считаете, что мне нужно в ваше шоу? – Голос Агнеды был холоден, как и его взгляд.
Тарнесса, ожидавшая совсем другой реакции, даже растерялась.
– Вас узнают миллионы зрителей, а это означает не только славу, но и хорошие деньги!
– Вы полагаете, я в этом нуждаюсь? – повторил Агнеда еще холоднее и отстраненнее.
Тарнесса впервые за несколько лет почувствовала, что попала в тупик: людей, желающих участвовать в ее шоу и готовых платить за участие, было больше, чем шоу могло вместить. Шла нешуточная борьба даже за места статистов. Стоимость титула победителя росла с каждым годом, но этому мальчишке не было никакого дела до предложения, за которое сотни людей отдали бы все.
– А ведь мальчик прав, госпожа Тарнесса. Ваше шоу для артистов, а он не из их числа, – раздался низкий грудной женский голос. Ханшеллийка, до этих пор молча стоявшая у двери, улыбалась.
– Что вы хотите сказать, госпожа Каллеата?
Услышав имя ханшеллийки, близнецы вскинулись, и в их глазах впервые появился интерес.
– Я хочу сказать, госпожа Тарнесса, что, если господин Тариэн не желает принять ваше предложение, его следует отпустить.
– Госпожа Каллеата? – В голосе Тарнессы звучала тихая угроза.
– В паспорте написано не все, госпожа Тарнесса, – усмехнулась ханшеллийка. – Например, там не написано, что господин Тариэн – сын аэда Агнеды Рукволы, а его тетка, госпожа Эльма Тариэн, умеет использовать имя своего зятя в очень влиятельных кругах и сотрет в порошок любого, кто обидит ее племянников. Вы же знаете, что я не лгу. Вы ощущаете сейчас поток дхарм, а Голос Судьбы никогда не обманывает.
Каллеата была права. Дхармы обвились вокруг горла Тарнессы петлей. Казалось, что эта петля задушит ее, если она посмеет ослушаться. Тарнесса растерянно кивнула, соглашаясь с ханшеллийкой.
– Вы свободны, господин Тариэн. Прошу извинить за сложившуюся ситуацию, – пробормотала она на прощание.

* * *

Каллеата вышла за близнецами и Нирманом.
– Я рада наконец-то познакомиться с вами лично. Думаю, вы догадываетесь, кто я? – обратилась она к Агнеде и Лисантэ, поравнявшись с ними.
– Вы та самая госпожа Каллеата? – Агнеда был настолько удивлен, что даже не уточнил, что имеет в виду.
– Да, та самая, – улыбнулась она. – Полагаю, сейчас не время и не место обсуждать все, что мы хотели бы обсудить. Давайте договоримся, где мне вас найти – так, чтобы избежать встречи с Эльмой.
– Мы бываем в клубе «Цитадель» недалеко от станции Ардаласского Легиона, – не задумываясь, ответила Лисантэ.
– Там и встретимся! – И, не прощаясь, ханшеллийка растворилась в толпе.

Путь кэльвы

Дорогие соратники по аэдическому искусству! От имени факультета исторической морфологии рун университета имени великого стратега Каоры Риццу приглашаю вас принять участие в совместном исследовании альгирдового портала в храме Ярмиона на 25-й день месяца Восходящей Мильгены по Шестимирному календарю. Исследования приурочены к первому за последние две с половиной тысячи лет явлению кометы Ахтессы в Ханшелле с Битвы у Трех Рек. Напомним, что письменные источники и устные сказания всех Шести миров свидетельствуют о свечении альгирдовых порталов, совпавшем по времени с ее явлением. Возможно, эта ночь откроет новую эру в исследовании альгирда, самого загадочного вещества в Кэлидарре, одной из возможных вселенных!
Из информационного письма декана факультета исторической морфологии рун университета имени великого стратега Каоры Риццу господина Манфруса. 

Эльма уже спала, когда близнецы вернулись после шоу «Врата будущего». Чтобы не разбудить тетку, они прокрались на кухню, и Лисантэ заварила зеленый чай.
– Расклад госпожи Фельтауз был поразителен!
– Как у отца. Словно гадание было об одном и том же человеке. А это значит…
– Что у них общая судьба…
– Лис, может, пора разложить на нас? Ты не любишь гадать на себя, но госпожа Каллеата… И наш сон, и совпадение судеб отца и господина Фельтауза… У меня чувство, что мы вступаем на дорогу, которую не нам выбирать, потому что она выбрала нас. Я хочу хотя бы понять, куда она ведет.
Лисантэ кивнула, соглашаясь с братом, и достала свою колоду из рюкзачка.
– Тяни карту, она будет означать нас.
Агнеда вытащил карту.
– Лис, Казначей. Глупость!
Лисантэ вернула карту в колоду, перетасовала – и также вытянула Казначея.
– Это уже не случайность, – пробормотала она, вглядываясь в изображение. – Вот! Вот, нашла, – и она пальцем ткнула в монету, которая стояла ребром на столе, за которым считал деньги зеленоглазый казначей.
– Вот поэтому я предпочитаю кости… И как ты это поняла?
– У монеты две стороны, и у каждой – свое лицо. Это вполне может быть нашим выражением.
– Ладно, Казначей так Казначей. И куда покатится наша монета?
Лисантэ сосредоточенно начала выкладывать вверх от Казначея карту за картой в ряд. На четырех она остановилась, внимательно изучая расклад. Агнеда затаил дыхание, чтобы не отвлечь сестру ни движением, ни звуком.
Подумав, Лисантэ доложила еще четыре карты по диагонали и растерянно посмотрела на брата:
– Агни, у меня сейчас как с древнеульмийским в универе. Я отдельные слова понимаю, а общий смысл не улавливаю. Впервые такое… Смотри, снова Воробей, потом путь, а кончается он встречей с Господином Запределья в воздушной стихии…
– То есть с Князем Тишины, – задумчиво произнес Агнеда, беря со стола карту, на которой был изображен воин в шлеме, управляющий колесницей, запряженной множеством птиц. По крайней мере, свита Господина Запределья, начиная с Воробья, является в воздушной стихии, а это точно путь.
– А еще я вижу противоборство двух сил, и мы как будто между ними. Но что это за силы… Я не знаю, как истолковать, Агни.
– Вселенная отвечает, но мы несвоевременно спросили. Или неправильно…

* * *

Близнецам ничего не оставалось делать, как довериться мерной смене дней. Лисантэ еще несколько раз пыталась отыскать ответы в картах, но находила лишь новые вопросы.
Агнеда же, разочаровавшись и в костях, и в картах, увлеченно зарисовывал сны. Одним из основных действующих лиц в его снах стала госпожа Шандэ. «Признавайся, что влюбился», – подтрунивала над братом Лисантэ, рассматривая сюжеты его рисунков. «Ничего не влюбился, оставь эти разговоры про любовь для Нирмана», – огрызался тот в ответ. Лисантэ брату верила, хоть и продолжала дразнить его: рисунки про госпожу Шандэ вызывали мысли скорее о тревожном будущем, чем о влюбленности.
Наконец Лисантэ предложила: «Агни, наверное, тебе не просто так снится госпожа Шандэ. Наверное, она значима. Давай погадаем ей хотя бы на костях, вдруг ключ в ней?»
Агнеда согласился, и на следующий же день они предложили госпоже Шандэ погадать. Но это гадание, как и все предыдущие, не только не дало ответов, а, напротив, породило новые вопросы. Шесть Жнецов, выпавших ей, свидетельствовали о незаурядном и страшном пути, но никак не раскрывали его сути.
Близнецы смирились с тем, что ответы в этот раз может дать лишь время, а не карты, кости и сны, и с головой ушли в последние приготовления к постановке своей пьесы «Вселенная и Кханк».

* * *

Директор «Цитадели» болел. С инспекциями и проверками приходил господин Нордрек. Он жаловался, что «не может отвечать за толпу неуправляемых подростков, которые не уживаются с представителями других субкультур». Все говорило о том, что «Цитадель» доживала последние недели. Ждать чуда и переносить даты постановки было нельзя.
В тот вечер синара на маленькой сцене клуба разворачивались события многовековой давности, определившие развитие философской мысли человечества во всех Шести мирах. Нирман, облокотившись на барную стойку, уже сотый раз смотрел свою любимую сцену, кульминацию философской линии всей пьесы. В ней халиты проповедовали служение демиургам. А огненно-рыжий Рагдар Кханк голосом Агнеды отвечал:
– Демиурги многоязыки, но с ними смертному не договориться! Смертному не подступиться к ним и от них не скрыться! Они не видят различия между дурными снами и нестерпимой явью!
– И связываются с нами! – отвечали служители.
– Но вселенная строит свой дом! И лелеет живых, и взрослеет… – отвечал Кханк, делая логическое ударение на слове «свой».
«И лелеет живых, и взрослеет», – в который раз мысленно повторил Нирман, рассеянно скользя взглядом по залу, надеясь прочитать на лицах зрителей тот же восторг, что испытывал сам от этой фразы. Большинство присутствующих были друзьями и знакомыми самих кэльвов. Но, увидев одну гостью, Нирман вздрогнул: это была та самая ханшеллийка, которая заступилась за Агнеду на фестивале. Она неотрывно смотрела на сцену.
Нирман наклонился к Альдеру, отвечавшему за встречу гостей, и шепнул, кивнув головой на незнакомку:
– Ты ее пустил?
– Я. Представилась как госпожа Каллеата Вальдеор. Сказала, что она друг семьи Тариэнов и была психологом матери Лис и Агни. Хочет восстановить отношения с семьей. Поэтому и пришла.

* * *

Расходились после спектакля поздно: всех тяготило предчувствие, что эта постановка «Цитадели» последняя.
Нирман, Альдер и близнецы, бережно упаковав бумажные декорации, подошли к лестнице. Там их ждала Каллеата:
– Госпожа Лисантэ, господин Агнеда… Я здесь, как и обещала.
Нирман и Альдер переглянулись: оба забыли предупредить близнецов о незнакомке.
– И я хочу поговорить с вами наедине, – улыбнулась ханшеллийка. – Мы могли бы задержаться…
– Хорошо, – кивнул Агнеда. – Нирман, Альдер, идите. Мы с Лис закроем клуб, ключ останется у меня.

* * *

Некоторое время они молчали, устроившись за столиком напротив барной стойки. Лисантэ и Агнеда напряженно рассматривали женщину, которая назвалась психологом их матери и бесследно исчезла после ее самоубийства.
– Откуда мы знаем, что вы – та самая госпожа Каллеата? – наконец заговорил Агнеда. – Вы выглядите как наша ровесница, а психолог мамы не младше тети Эльмы. Может, даже старше.
– У меня хорошие друзья-аэды, – с едва уловимой усмешкой ответила Каллеата. – Лет через тридцать я буду выглядеть как ровесница ваших детей.
– Это ведь очень дорого, – усомнился Агнеда.
– Я же говорю, хорошие друзья, – широко улыбнулась ханшеллийка.
– Госпожа Вальдеор, – поборола замешательство Лисантэ, – мы искали вас, но вопросов столько, что мы даже не знаем, с чего начать…
– Я начну с самых простых ответов, – низкий грудной голос Каллеаты тек очень вкрадчиво. – Я стала не только психологом, но и близкой подругой вашей матери. Она со мной была даже более откровенна, чем с Эльмой. В вечер накануне самоубийства мы отлично провели время. А когда я узнала… Для меня ее смерть стала страшным ударом, я не могла избавиться от чувства вины за то, что не досмотрела, не уберегла… Это было мое фиаско и как для подруги, и как для психолога.
– Мама была стратегом. Как же так получилось, что она решила убить себя? Нас учили, что Зов Судьбы ведет от смерти, а не к ней! – заметил Агнеда.
– Я тебе больше скажу, мой мальчик! Я сама стратег. – Внезапное признание Каллеаты огорошило близнецов, и Агнеда даже не заметил вольности, которую не спускал никому. – Это дает повод подозревать меня в злом умысле. Ведь всем известно, что на решение стратега может повлиять более одаренный стратег. Поэтому я скрылась: испугалась дознания.
– Если вы действительно были подругой нашей мамы, вы не могли не размышлять о том, почему она покончила с собой, – жестко произнесла Лисантэ.
– Я думаю, дело в снах. – Каллеата выжидательно, даже как будто вопросительно взглянула на близнецов.
– В снах? – Агнеда напрягся всем телом.
– В снах. Мы с вашей мамой видели одинаковые сны. – Каллеата подалась вперед, вглядываясь в лица близнецов, словно силясь что-то по ним прочитать. – Нам снилось, что мы идем по альгирдовой дороге за воробьем, летящим от здания палаты торговой промышленности.
Близнецы молчали, вопросительно глядя на нее. Поняв, что они так и будут молчать, Каллеата продолжила:
– Вы ведь тоже видите эти сны, разве нет?
– А вы откуда знаете? – насторожилась Лис.
– Я… я в ваших снах… тот самый воробей… Ума не приложу, что бы это значило, но… Поскольку я с вами откровенна, то надеюсь на взаимность. Когда вы осознали свой дар? Ведь недавно, полгода назад, не так ли?
– Какой дар? – удивился Агнеда.
– Как какой?! Стратега…
Близнецы изумленно воззрились на собеседницу. Каллеата приподняла брови:
– Вы… вы не можете не быть стратегами!
– Мы универсалы.
– Но как тогда вы можете видеть эти сны? – Каллеата как будто занервничала.
– А почему нет? – недоуменно и холодно поинтересовался Агнеда.
Каллеата замялась. Наконец, тщательно подбирая слово за словом, ответила:
– Эти сны видят только стратеги. Причем самые талантливые. Мы ищем друг друга, чтобы понять их значение. Иногда некоторые стратеги оказываются в одном сне, как мы с вашей мамой. А потом я была у вас, только почему-то воробьем…
– Мне показалось, или то, что вы были воробьем, вас удивляет больше, чем коллективный сон? – Лисантэ впилась взглядом в лицо Каллеаты.
– К коллективным снам я уже привыкла. Но видите ли… Как правило, мы ими управляем. То есть я могу быть воробьем, если захочу. А в вашем сне я выбирать не могла. Я всегда была воробьем. Так кто вы, если не стратеги? Почему вы видите этот сон?
– Мы ничего не знали о том, что такие сны посещают только стратегов, – тихо ответила Лисантэ. – И мы совершенно точно ими не являемся.
Девушка задумалась на несколько мгновений, а потом продолжила:
– Может, вселенная даст какие-то ответы. Вы не против, если мы к ней обратимся?
– Вы – ко вселенной? – непонимающе приподняла бровь Каллеата.
– Я имею в виду гадание. Если вы не торопитесь, конечно. Карты требуют больше времени, чем кости. Но и ответы они дают более развернутые.
– О, конечно, я никуда не тороплюсь! – заинтересовалась ханшеллийка. – И я верно понимаю, что, сколько бы раз вы мне ни раскладывали, расклад будет одинаковый?
– Конечно, если вселенная нас слышит, – улыбнулась в ответ Лисантэ и достала из сумочки потрепанную колоду.

* * *

Лисантэ перетасовала колоду и протянула Каллеате:
– Тяните любую, она будет означать вас.
Каллеата вытащила одну из нижних карт и показала ее близнецам. Это была карта Воробья.
– Слишком похоже на совпадение. – Лисантэ даже передернулась. – Давайте проверим.
Девушка вернула карту в колоду, перетасовала ее и протянула ханшеллийке.
– Еще раз.
Каллеата снова достала Воробья.
– Лис, уверен, в следующие разы будет то же самое, не теряй времени. Вселенная сказала свое слово: госпожа Каллеата воплощена Воробьем. – Голос Агнеды звучал глухо.
– Хорошо. Госпожа Каллеата, первые четыре карты, которые я положу под картой, вас воплощающей, связаны с вашим прошлым. Вы не против?
– Конечно, нет, – улыбнулась та. – Какие могут быть тайны у простого психолога!
– Вероятно, вы недооцениваете возможности карт, – тихо ответила Лисантэ. – Вы еще успеете отказаться, если у вас есть тайны.
– Если бы карты Шести действительно могли открыть что-то важное, то спецслужбы всех Шести миров уже давно бы их запретили, а шоу «Прорицатели против стратегов» объявили бы вне закона, – уверенно ответила Каллеата.
– Как знаете, – пожала плечами Лисантэ и выложила под Воробьем одну под другой четыре карты. Взглянув на них, она удивленно приподняла бровь и по диагонали вниз от Воробья выложила еще четыре карты. Недоумение на ее лице сменилось страхом.
– Что случилось? – почти хором спросили Каллеата и Агнеда.
– Госпожа Каллеата… Я… я не совсем понимаю, что это значит, но ошибки быть не может. Вы умерли. Вы давно не существуете, госпожа Каллеата!
До этого момента улыбчивая и невозмутимая Каллеата вскочила, а безупречные черты ее лица исказились гневом, как на маске яростной царицы Диуны традиционного театра карнат.
– Что за бред? – прошипела она, и Агнеда на всякий случай придвинулся поближе к сестре, чтобы защитить ее.
– Я… я понимаю, но смотрите сами. Вот, Защитник в стихии земли – а рядом Создательница в стихии огня… Это ваш выбор в прошлом между долгом и любовью. Вы выбрали любовь. А потом был суд – он здесь выражен картой Хранительницы в стихии земли, ее собака несет в зубах светильник: это значит, что стала известна губительная для вас правда. А после суда – приговор. Вас казнили, госпожа Каллеата.
– Что ты несешь, отродье Рукволы? – Голос ханшеллийки походил на утробное рычание.
– Мы уходим, Лис, нам больше не о чем с ней говорить. – Голос Агнеды стал леденящим. – Если бы она была мужчиной, я б ответил не словами.
– Нет! – Из всех троих Лисантэ казалась единственной, сохранившей спокойствие, и ее рука взметнулась в останавливающем жесте. – Нет, Агни, мы должны закончить, потому что она Воробей. Она наш сон.
– Но она сказала…
– Сейчас неважно, что сказала она или что скажем мы. Вы осмелитесь продолжить, госпожа Каллеата?
Каллеата уже отдышалась и как будто немного успокоилась.
– Мне, конечно, неприятно было узнать, что вы меня похоронили, госпожа Лисантэ, – наигранно улыбнулась она. – Тем более что вы не упомянули о более тривиальном событии моей жизни…
– О ребенке? – невозмутимо уточнила Лисантэ. – Я его увидела, но меня захватила мысль о том, что я разговариваю с существом неизвестной природы. Да, у вас родился ребенок, после суда, до смерти.
– Как? – почти беззвучно выдохнула Каллеата.
– Создательница в стихии земли, вот, – показала Лисантэ на одну из нижних карт.
– Что ж, давайте дальше. – Каллеата изобразила спокойствие, но как-то неубедительно.
– Теперь о настоящем, – деловито кивнула Лисантэ и выложила еще четыре карты в ряд, теперь уже слева от карты Воробья.
– Я стала ожившей покойницей? – съехидничала Каллеата, пока девушка рассматривала расклад.
Лисантэ подняла голову:
– Трудно сказать. Значения карт складываются в единое целое, но оно выше моего понимания.
– Неудивительно – с таким-то прошлым о каком настоящем можно говорить! – Каллеата казалась даже повеселевшей.
– Воробей переходит в свою земную ипостась и становится Неясытью Междумирья, – задумчиво, будто не услышав насмешки собеседницы, проговорила Лисантэ. По диагонали, вниз от расклада о настоящем, она выложила еще четыре карты. – Восемь карт, описывающих настоящее, – и семь из них принадлежат свите Господина Запределья в разных стихиях.
– А из чьей свиты восьмая? – поинтересовалась Каллеата.
– Из свиты Создательницы. Жнец. И он на позиции вашего врага, что странно. Он обычно воплощает смерть, но вы уже умерли.
– Но остальные-то семь карт тоже что-то значат, не так ли?
– Значат. Если обратиться к человеческим категориям, то они говорят о неуспокоенности, о жажде мести, которая вас сжигает, о поиске и разочаровании. Но есть еще некий смысл, и мне он недоступен.
– Тогда давайте к будущему.
Лисантэ выложила уже вверх от карты Воробья еще четыре карты, потом четыре по верхней диагонали и замолчала надолго.
Агнеда заглянул через плечо сестры.
– Лис, это же наша карта! – и он ткнул в Казначея.
Лисантэ кивнула.
– Верно. Наши судьбы связаны, госпожа Каллеата. Нам предстоит долгий путь – туда и обратно. И вам придется вернуться. – Вдруг лицо Лисантэ окаменело, а голос стал хриплым и гортанным, как будто рождаясь в недрах горла. – Потому что обещанное всегда возвращается к Шести, госпожа Каллеата.
Агнеда изумленно воззрился на сестру: он не помнил ее такой и не слышал подобных интонаций.
Каллеата смотрела на предсказательницу одновременно с ужасом и яростью.
– Никогда! Твои карты лгут! – прошипела она.
– Карты не лгут, госпожа Каллеата, и вы это знаете! – В незнакомом Агнеде голосе звучало беспощадное торжество.
Каллеата откинулась на спинку стула, тяжело дыша. Повисла тишина. Лисантэ выглядела обессиленной, как аэд после заклятия сложной руны.
– Вы когда-нибудь проходили дорогу в вашем сне до конца? – внезапно спросила Каллеата.
– Нет, – сухо ответил Агнеда.
– Я думаю, – Каллеата говорила медленно, взвешивая каждое слово, – я думаю, подходит время узнать, что в конце.
И она положила на стол маленькую руну, отлитую из зеленого материала точь-в-точь того же оттенка, что и дорога на последней картине матери близнецов.
Агнеда покрутил руну перед глазами.
– Стилистика, как у Шести, но такой в колоде нет, – с удивлением сказал он Лисантэ. – Что это за руна, госпожа Каллеата? Выглядит как альгирд… Не может быть!
Та лишь усмехнулась:
– Вам достаточно знать, что в ночь, когда она засветится, придет время ответов. Я буду вас ждать в Заречном храме.
Каллеата встала и скорым шагом пошла к лестнице наверх.
– Стойте! – Агнеда бросился за ней. Он выбежал на улицу – но там было пустынно, как будто ханшеллийка растворилась во тьме, облепившей фонарный свет.

Жизнь стремительно менялась: Риемо выздоровел, но клуб закрылся. Иртх выдался теплым, и кэльвы собирались в скверах, однако былая общность оказалась утрачена: падение «Цитадели», которую они привыкли считать вторым, а то и первым домом, внушило разочарование – в мире, в людях, даже в Риемо, не сумевшем ни отстоять, ни возродить клуб.
Девятнадцатилетие Нирмана совпало с ночью, которую обсуждали во всех Шести мирах, – ночью Ахтессы. И логики, и аэды, и универсалы ожидали то ли начала новой эры, то ли конца старой. Со всех экранов говорили о тесситах и их загадочном календаре, даже в аэдической прессе вспомнили о том, что нынешнее явление Звезды Мертвых совпадает не просто со сменой эпох, а с концом последней эпохи Защитницы, который тесситы толковали как конец истории вселенной.
Нирман мечтал отпраздновать свой день рождения, совпавший с таким событием, если не на единственном альгирдовом портале в Антарионе, то хотя бы поблизости от него. Он взял билеты на поезд для себя и близнецов. Каково же было его разочарование, когда Лисантэ вежливо, но тоном, не допускающим возражений, отказалась. Нирман не верил ушам – она ведь не только отказалась принять приглашение на его день рождения, она отказалась от шанса увидеть историческое событие, а Агнеда ее поддержал! Он расспрашивал близнецов, пытаясь их понять, те отвечали что-то невнятное про какой-то экзамен, к которому необходимо готовиться… Отговорка была столь абсурдна, что Нирман почувствовал себя обманутым и даже преданным; он обиделся и вспылил. А вечером сел на поезд до Ярмиона в одиночестве.
Близнецы же после ссоры с Нирманом вернулись домой.
– Может, мы все же зря так с ним? С чего ты решила, что это случится сегодня? – На душе у Агнеды скребло: откуда-то вызревала уверенность, что помириться с Нирманом уже не выйдет.
– Если руна альгирдовая, то случится. И как мы тогда из Ярмиона попадем в Заречный храм?
Но тяжесть на сердце не проходила у обоих. Эта давящая тяжесть полностью вытеснила ожидание чуда, и даже надежда на то, что ночь принесет ответы на давние вопросы, их не радовала. Близнецы разошлись по своим комнатам.
Агнеда уже выключил свет, когда в дверь постучали.
– Агни, светится! Она и в самом деле альгирдовая!
Он поспешно отворил дверь. Лисантэ с порога протянула открытый спичечный коробок:
– Вот, смотри.
В темноте из коробка вырывалось зловещее зеленое свечение.
– Значит, тесситы не ошибались, значит, Ахтесса вернулась и конец эпохи Защитницы… Пора в Заречный храм, да?
– По Старой Дороге. Приготовь велосипеды, а я переоденусь.

* * *

Агнеда подкатил оба велосипеда к крыльцу. Лисантэ вышла, держа конверт.
– Сначала к почтовому ящику, – распорядилась она, вскакивая в седло.
– Нирману письмо? – нарочито небрежно спросил Агнеда.
– Нет, – холодно отрезала Лисантэ. – Госпоже Шандэ.
– Кому?!
– Пока ты гонялся за снами, я тоже не только на свидания ходила. Я еще гадала и очень много думала. Я поняла, что важно предупредить ее о том, что мы уже знаем.
– А мы что-то знаем?
– Достаточно, чтобы предупредить. Просто мы не всё понимаем.
– Когда же ты успела написать?
– Несколько дней назад. Решила, пусть лежит наготове… Кстати, я вложила пару твоих рисунков. Те, которые совпали с моими гаданиями.
– Еще и мои рисунки… Ладно, но могла бы и предупредить.
– Ты бы начал спорить! Иногда ты просто невыносим, как и все мужчины!
Агнеда в ответ только вздохнул, и до почтового ящика они ехали молча.
У ящика Лисантэ спешилась, бросила конверт в прорезь… и вдруг, закрыв ладонями лицо, горько, совсем по-девчачьи разрыдалась.
– Лис, Лис, сестренка… – Агнеда соскочил с велосипеда и обнял ее, как в детстве. – Лис, ты из-за этого дурака, что ли?! Так он сам завтра к тебе прибежит, вот увидишь!
– Агни, не будет никакого завтра! Слышишь?! Для нас не будет!
– Куда ж оно денется, дурочка? Нам с тобой еще на экзамен успеть надо!
Но она разрыдалась еще горше и безутешнее.
– Агни, не обманывай себя! Нынешняя ночь не может кончиться благополучно – борьба каких-то немыслимых сил, Воробей, сны, история, которая началась, кажется, до нашего рождения, еще эта руна… Агни, Агни, пожалуйста, давай вернемся, давай никуда не поедем! Давай выбросим эту проклятую руну и продолжим жить так, словно никогда ничего этого не было! Давай продолжим жить! Пожалуйста!
Он прижал сестру к себе, она уткнулась в его грудь и снова зашлась в рыданиях. Агнеда ласково гладил ее по голове, по длинным струящимся волосам, по спине.
– Лис, сестренка, – он говорил тихо и нежно, – Лис, я бы хотел. Но ведь невозможно. Ты же сама объясняла, что знаем мы намного больше, чем понимаем. Наш отец в каких-то неведомых границах, наша мать убила себя – а мы даже не знаем почему. Да еще странный сон, который снится только стратегам, помнишь? И сейчас выбираем не мы, вселенная выбрала нас. Нам не сойти с этой Старой Дороги. Откажемся сегодня – придется завтра, только станет еще хуже. И единственный выход – до конца.
– Агни, мне так страшно!
– Мне тоже, родная, – сказал он почти только губами. Но она все равно услышала и прижалась к нему еще теснее, пытаясь одновременно и найти защиту, и дать ее.
Рыдания Лисантэ затихали. Агнеда поднял глаза – Хранительница распростерла оба своих крыла по ясному небу.
– Необходимо пройти этот путь, чтобы люди и впредь могли видеть те же звезды, – сказал он, сам не понимая, как сорвались эти слова с его губ, кто вложил их в его горло и что они значат.
Лисантэ как будто совсем успокоилась и оторвала еще влажное от слез лицо от его груди.
– Ты прав, – тихо согласилась она. – Заречный храм ждет. Поехали.

* * *

Утро 25-го дня иртха дало знать о себе пением птиц. Риемо еще не спал. Дело было то ли в депрессии, накрывшей его после закрытия «Цитадели», то ли в том, что явление Ахтессы и связанные с этим предсказания и ожидания взбудоражили и его воображение. Рета пестрела сообщениями о светящемся альгирде. Он раздраженно выключил компьютер – поспать бы немного, а днем продолжить поиски работы: похоже, тесситы ошиблись, и ночь явления Ахтессы в Ханшелле не стала последней в истории вселенной, а значит, без заработка никак. Хотя… кого он обманывал! Все его попытки найти работу нужны лишь для успокоения родных, а по-настоящему интересных для себя вакансий он не находил. Отложенные на черный день сбережения неумолимо таяли, будущее выглядело безысходным, а совместная, столь желанная жизнь с Сафирет казалась невозможной. «Любовь и бедность», – вспоминались ему слова из песни. Он не представлял, как разрешится этот клубок противоречий между долгом, желанием быть с любимой женщиной и нежеланием поступиться своими жизненными интересами и позициями.
От размышлений его отвлек звонок мобильного. Высветился номер Эльмы Тариэн. Он посмотрел на время – пять утра.
– Доброе утро, госпожа Тариэн, – ответил он в трубку, одновременно кляня себя за неуместность приветствия: в доброе утро люди не звонят друг другу в такую рань.
– Господин Таэрдос! – Эльма захлебывалась в рыданиях. – Господин Таэрдос! Агни, Лис… Они не вернулись! Пожалуйста, приезжайте! Я не справлюсь без вас!

* * *

Гора чашек из-под кофе в раковине свидетельствовала о бессонной ночи. Эльма даже не потрудилась составить их в посудомоечную машину. Она налила чай Риемо и нервно закурила, хотя бросила еще два года назад, когда близнецы стали завсегдатаями «Цитадели».
– С тех пор как закрыли клуб, они снова отбились от рук, господин Таэрдос! Перестали рассказывать мне о своих занятиях, встречах… Я… я очень боялась, что они вернутся к той жизни, из которой вы их вытащили! И кажется, не зря! – Эльма снова разрыдалась.
– Что произошло, госпожа Тариэн? – очень мягко, но настойчиво спросил Риемо, отхлебывая чай.
– Позавчера они проводили Нирмана на вокзал, – всхлипывая, начала рассказывать Эльма, – сказали, что хотят лечь пораньше, чтоб пойти в университет с ясной головой. А утром их уже не было. Вечером так и не вернулись. Я обзвонила всех знакомых – их никто не видел, даже в университете. Обратилась в Саргат – и новостей пока никаких! Я не знаю, что думать! Я не могу их потерять, понимаете?! Не могу! Я не прощу себя! – Она плакала бессильно и отчаянно, и сердце Риемо переполнялось и состраданием к женщине, потерявшей самых дорогих людей, и растущим беспокойством за судьбу своих непростых воспитанников.
– Я сделаю все, что в моих силах, госпожа Тариэн. Рассчитывайте не только на меня, но и на всех, кто был в «Цитадели», – как можно убедительнее сказал Риемо, доставая мобильный телефон: – Алло, Нирман, привет! Агни и Лис пропали, обзвони всех наших. Собираемся в «Самолете» через час.

* * *

Бессменный глава Адарата, правая рука президента Антариона, господин Сейден Олларио собирался со службы домой. Этот вечер, как и все пятничные вечера, он предполагал посвятить жене и опере. От предвкушения его отвлек звонок служебного телефона.
– Надеюсь, что-то по-настоящему важное, Тарвен. Это массовое безумие с альгирдом сейчас меня не интересует, – грозно прочеканил он. – У меня планы.
– Боюсь, вам придется их отменить, господин Олларио. Появился свидетель по близнецам. Примете?
Выбора не оставалось. Эльма Тариэн была еще той занозой, да и со времен Рукволы Сейден усвоил, как параграф устава, правило: любой вопрос, связанный с семейством Агнеды, откладывать нельзя. Он вздохнул в трубку:
– Заходите.
В кабинет вошли трое: сам его заместитель Тарвен, темноволосая женщина с встревоженным лицом и сухощавый подвижный мальчик лет двенадцати, который выглядел очень юным отражением женщины. Сын?
– Господин Олларио, позвольте представить, – с неожиданной важностью начал Тарвен. – Это госпожа Биард, из той самой семьи!
– Не может быть! – приподнял брови Сейден. – На «Тайнах дома Биард» выросло поколение дознавателей! Значит, не тезки, а прям из той самой? Потрясающе! А вы лично? Связаны с игровой индустрией?
– Не сложилось, господин Олларио, – женщина одновременно вспыхнула от гордости и смутилась.
– А это ваш сын?
– Да, – вместо госпожи Биард ответил Тарвен, – Рейнас. И сегодня он нам поможет раскрыть не игровую, а настоящую тайну. Так ведь, сынок?
– Я знаю, где пропавшие! – без обиняков ответил мальчик. Его явно не смущали ни высокопоставленные незнакомцы, ни помпезная обстановка кабинета.
– И где же? – Сейдена приятно удивило, что нет никакой необходимости тратить время на установление доверительных отношений. Шустрый мальчишка. Толковый. Такие ему нравились.
– В Заречном храме, господин Олларио. Они и сейчас там. Только… – Рейнас замялся.
– Только что?
– Я не понял, живы ли они.
– Давай, расскажи мне по порядку, что произошло.
– У нас был школьный поход, господин Олларио. И мы разбили лагерь на Заречном берегу. Но я страдаю лунатизмом и ночью ушел…
Дальнейший рассказ походил на плод детского воображения.
– Я уже послал на место дознавателей, господин Олларио, – вмешался Тарвен. – Предлагаю со свидетелем проехать туда. Вы же не против, госпожа Биард?

* * *

Уже сидя в машине, мчавшейся к Заречному лесу, Сейден в очередной раз просматривал дело о пропаже близнецов Тариэнов.
– Не семья, а катастрофа, – бормотал он, листая страницы. – Агнеда пропал без вести, Лисантэ покончила с собой, теперь с этими ерунда приключилась…
Сейден никогда не упускал из вида семью величайшего аэда Шести миров, поэтому, пролистнув характеристику на близнецов, он сразу перешел к отчету дознавателя Саргата, ведшего дело: «Заявительница, Эльма Тариэн, приходящаяся пропавшим родной тетей, видела их в последний раз дома 23-го дня иртха вечером. Заявление о пропаже было подано в час ночи 25-го дня иртха…» Далее дознаватель детально перечислял многочисленные, но безрезультатные действия следствия. Документы, деньги, ценности – все, что могло бы свидетельствовать о добровольном уходе, было на месте. Пропали только велосипеды.
Один абзац привлек внимание Сейдена. Он выбивался из классической картины следствия по розыску пропавших без вести: «В поисковых мероприятиях принимали участие не только родственники, но и многочисленные друзья пропавших. По вопросам координации действий следствие контактировало с господином Риемо Таэрдосом, бывшим директором закрывшегося молодежного клуба «Цитадель». Он объединил всех друзей пропавших, и их силами была распространена информация о поиске путем расклейки объявлений по возможным маршрутам следования пропавших, опрошены возможные свидетели и осмотрены районы поиска. Все действия добровольцев господин Таэрдос согласовывал со следствием».
Машина остановилась у руин Заречного храма. Из окна Сейден увидел суетившихся под многотысячелетними менгирами людей.
– Тарвен, проводи госпожу Биард с Рейнасом в штаб. Я догоню, только осмотрюсь сперва. Потом еще немного поговорим – и отпустим свидетеля.
Оставшись в мобиле в одиночестве, Сейден извлек из внутреннего кармана карту Всадника мильгенской колоды. Он скептически посмотрел на изображенную на ней руну – мало того, что Сейден никогда не ощущал в себе таланта аэда, так еще и колдовать ему предстоит над бессмысленным набором черт. Впрочем, в свете событий, которые начали разворачиваться еще девятнадцать лет назад, набор мог оказаться не таким уж и бессмысленным… Опустив ладонь на руну, Сейден сосредоточился, пытаясь наполниться чувством недоумения или даже беспомощности. Он делал это впервые и совсем не верил в успех, но старался со всей ответственностью заядлого отличника. Ничего не происходило. Через десять минут усилий он разочарованно выдохнул, отбросил карту и вышел из машины.

* * *

Менгиры Заречного храма отбрасывали величественные тени в медном свете вечернего солнца иртха. Задолго до эпохи Вальдераса они внушали трепет древним, возвышаясь на открытой вершине холма. Но за прошедшие тысячелетия пейзаж изменился: Заречный холм порос лесом, и храм уже не был виден издалека. Как и большинство жителей Сайтэрры, Сейден сюда приходил в далекой юности. Сейчас он бы поностальгировал немного, если бы не изменения в привычном облике руин.
Портал Шести в центре стал ядовито зеленым. «Неужели здесь и вправду образовался альгирд?» – подумал Сейден, который иногда жалел, что знает об этом минерале больше, чем геологи. Посредине портала застыли юноша и девушка.
Сейден подошел к ним. Казалось, что талантливый скульптор вылепил подростков из воска, сделав фигуры максимально похожими на живых людей. У обоих были длинные огненные волосы. У юноши – убранные в высокий конский хвост, а у девушки – свободно струившиеся по спине и груди. Руки девушки бессильно опустились, и было ясно, что ужас сковал ее намного раньше, чем смерть. Юноша, закрывая девушку собой, зажал в правой руке камень, собираясь его кинуть в неведомого противника. На его лице читались одновременно ярость и отчаяние.
– Какая любопытная скульптура, – услышал Сейден за спиной знакомый ровный голос, лишенный всяческих интонаций.
– Господин Мортен, я бесконечно рад, что вы явились в это место, забытое демиургами! И очень надеюсь на ваши объяснения! Мы так не договаривались!
– Я не имею к этому отношения, господин Сейден. – Голос Мортена был, как всегда, ровным и бесчувственным, но Сейдену показалось, что он дрогнул.
– Что значит «не имеете отношения»? Я ваш почерк наизусть знаю! Вот эта чертова зеленая хреновина! Дети Рукволы вообще аэдами не были! Они-то вам зачем понадобились?
– Они мне не были нужны, я до сегодняшнего дня даже не знал об их существовании.
– Господин Мортен о чем-то не знал… А я не знаю, которое из ваших утверждений звучит фантастичнее: что вы к этому отношения не имеете или что вы чего-то не знали!
Мортен казался рассеянным. Внезапно он присел на корточки.
– Что вы там рассмотрели, господин Мортен? – раздраженно спросил Сейден.
Мортен указал на альгирд. В него наполовину как будто вмерзло мелкое коричневатое перо. Мортен дернул его за торчащий конец, оборвал и начал пристально рассматривать.
– Перо? Вы издеваетесь?
– Хотелось бы думать, что случайность, – Мортен как будто говорил сам с собой. – Мне пора, господин Сейден.

* * *

«И почему я не Мортен и не могу исчезать, когда хочу закончить разговор», – раздраженно думал Сейден по дороге к штабу, где его ожидали госпожа Биард с сыном.
– Мальчик мой, – очень вкрадчиво обратился он к Рейнасу, – теперь еще раз вспомни, как ты здесь очутился и что видел? Я осмотрел местность и теперь смогу лучше вникнуть в твои показания.
– Как я уже и говорил, господин Олларио, у меня лунатизм. Меня разбудил женский крик. Я увидел альгирд, застывших людей, альгирд светился, и мне стало страшно… – Казалось, Рейнас сейчас заплачет.
Другому ребенку Сейден бы поверил, но в этом мальце было нечто, что подсказывало видавшему разных людей главе Адарата: нет, этот не боится – и что-то не договаривает. Дхармы холодили руки по локоть и выше, он не сомневался, что есть в этом ребенке нечто, отличающее его от всех детей во всех Шести мирах. И ему, Сейдену, лучше держаться от него подальше, попросту – не связываться с силой, которая привела мальчишку сюда, к порталу, который еще несколько ночей назад не был альгирдовым.
– Давайте договоримся, уважаемые мама и сын Биарды, – собрался Сейден с мыслями, – вы молчите об увиденном. Точнее, даже так: не хочу лишать мальца славы – лунатизм был, портал ночью видел – пусть дает интервью, если хотите. Но о близнецах ни слова! Ясно?! В противном случае опекунский совет заинтересуется, почему двенадцатилетний беспомощный ребенок среди ночи оказался один в лесу, где, помимо прочего, бродит медведь-людоед! Ясно?! Я могу рассчитывать на ваше молчание в этом деле?
– Конечно, господин Олларио, – поспешно согласилась госпожа Биард.
– Вот и прекрасно! Пока ваш сын молчит о… криках и статуях, опекунский совет будет с пониманием относиться к лунатизму и хождениям по ночному лесу!

* * *

Оставалась самая сложная задача – убедить госпожу Тариэн держать язык за зубами.
Эльма уже ждала его на крыльце. Выйдя из мобиля, он галантно поцеловал ее руку.
– Госпожа Эльма, здравствуйте. Бесконечно сожалею, что по такому ужасному поводу…
– Я очень вас ждала и надеюсь получить объяснения.
Пройдя в гостиную, они некоторое время молча сидели в креслах за кофейным столиком.
– Господин Сейден, я видела тела… Статуи, – наконец глухо сказала Эльма. – И хочу знать, что произошло с моими племянниками.
– Я не знаю, госпожа Эльма.
– Тогда зачем вы приехали? Мой зять пропал без вести. Моя сестра покончила жизнь самоубийством без всяких видимых причин, имея двоих детей! Мои племянники ни живы, ни мертвы, а вы снова не знаете! Господин Сейден, я могу сделать единственный вывод: вашей компетенции, компетенции вашего ведомства не хватает, чтобы ответить на мои вопросы. Я не осуждаю: я видела тела – и понимаю, что обычные дознаватели не имеют нужного инструментария для решения подобных задач. Поэтому я завтра же свяжусь со всеми ведущими университетами логиков и аэдов в надежде, что они помогут нам разобраться в произошедшем!
– А вот об этом-то я и хотел с вами поговорить, госпожа Эльма. Не надо никуда обращаться. Для поиска ответов вполне хватит специалистов Адарата. Другие специалисты лишь привлекут излишнее внимание к делу, а оно, учитывая имя Рукволы, и так слишком на виду. Это помешает следствию…
– Да что вы говорите, господин Сейден! Не рассчитывайте, что заставите меня отступиться!
– Я и не собираюсь вас заставлять, госпожа Эльма. Вы сами это сделаете. Потому что, если вы захотите играть в гласность, я тоже сыграю: все журналисты узнают, что дети Рукволы не были примером для подражания другим подросткам. Алкоголь, наркотики, попытки суицида… Интересно, найдется ли хотя бы одно ток-шоу, на котором не захотят обсудить все это грязное белье вместе с загадочной гибелью?
– Вы… вы мерзавец, Сейден!
– Я прощаю вашу экспрессию, понимая, в каком вы состоянии. – Сейден поднялся. – Но помните: хоть слово хотя бы одной душе – и имя ваших племянников станет достоянием всей прессы не только в связи с их смертью, но и в связи с их жизнью тоже.
– Вы понимаете, что все равно нужно как-то объяснить смерть детей?! И хоронить тоже надо!
– Понимаю. Госпожа Эльма, я приехал сообщить вам, что расследование гибели ваших племянников закрыто. Их обнаружили егеря. Тела освидетельствовали лучшие патологоанатомы Адарата и заключили, что близнецы погибли в результате нападения дикого зверя. Скорее всего, медведя-людоеда, которого уже три месяца не могут отстрелить. Так как тела очень сильно изуродованы, хоронить рекомендую в закрытых гробах. Вы поняли, что будете говорить журналистам и всем сочувствующим?
– Да, – еле слышно ответила Эльма.
– Хорошо. Выражаю вам свои соболезнования! Уверен, даже президент Аддар передаст вам слова поддержки в связи с вашей утратой. И помните, мы не меньше вашего заинтересованы в том, чтобы установить причину случившегося. Мы похороним пустые гробы, но продолжим исследования тел. Будьте уверены, вас будут держать в курсе всех дел при условии полного вашего благоразумия. Вы ведь будете благоразумны ради того, чтобы узнать, что случилось с племянниками?
Эльма лишь подавленно кивнула.
– Если хотите знать больше, не ссорьтесь со мной. Всегда к вашим услугам. – Сейден отвесил легкий поклон и поспешил к своей машине.
Все получилось: Эльма была обезврежена.

* * *

Известие о гибели близнецов Тариэнов, совпавшее с явлением Ахтессы и с ночью горения альгирда впервые за последние две тысячи лет, вызвало информационную лавину. Одно за другим запускались ток-шоу, на которых обсуждалось проклятие семьи Руквола.
Шоу «Прорицатели против стратегов» начало свое специальное расследование. Выпустили даже передачу о том, как Агнеда гадал госпоже Фельтауз на фестивале «Врата будущего». Тарнесса Веррат дала пространное интервью, в котором рассказала, что дети великого Рукволы были одаренными прорицателями и, если бы не их природная скромность, стали бы звездами ее шоу.
– Ах, – сказала она в завершение, изящно промокая слезу кружевным платком, – слышали бы вы, как трогательно Агнеда извинялся передо мной, что не может принять моего приглашения! Он вежливо объяснил, что из-за имени отца его участие воспримут как постановочное шоу, а это бросит тень на всю нашу передачу! Такой юный – но невероятно мудрый и тактичный!
Рейтинги шоу Тарнессы взлетели еще выше, а редакции всевозможных печатных и телевизионных изданий ловили любую информацию о погибших. «Утро Антариона» не было исключением. Глэсса Къерэн вспомнила, что подростки являлись членами клуба «Цитадель», и решила воспользоваться знакомством с его директором. Он согласился на интервью неожиданно легко, предупредив, что собирается сделать заявление.
Они встретились около подъезда его дома. Глэсса отметила про себя, что взгляд Риемо потух, а лицо осунулось. После обычных приготовлений заработала камера.
– Господин Риемо, насколько нам стало известно, ваш клуб закрылся до пропажи Тариэнов?
– Всё так.
– Правдивы ли слухи, что они отбились от рук после закрытия «Цитадели»?
– Как правило, воспитанными детьми считают детей удобных. Агнеда и Лисантэ никогда не были удобными – ни до членства в «Цитадели», ни во время, ни после. Они росли людьми ищущими, имеющими свои взгляды на добро и зло и готовыми яростно и последовательно их отстаивать. Их можно было обвинить в юношеском максимализме, но иногда нам, взрослым, стоит брать пример с таких подростков и, как они, решительно идти до конца за идеалы.
– В Адарате нам сообщили, что во время расследования большую помощь дознавателям оказали простые граждане. Это были друзья Тариэнов из клуба?
– Да, все мы участвовали в поиске, но… – Риемо замолчал, тяжело сглотнул и на мгновение отвернулся.
– Да, к сожалению, финал трагичен. Ваши воспитанники погибли, клуб закрыт… Есть ли какие-то планы на будущее?
– С планами на будущее как раз и связано мое заявление, о котором я вас предупреждал, госпожа Къерэн. Во время поисков мы столкнулись с рядом проблем. Во-первых, наши граждане совсем не знают, как действовать в случае пропажи близкого человека. Во-вторых, все друзья и знакомые, которые откликаются, действуют по своему разумению, не сообразуясь ни друг с другом, ни со следствием. А это в лучшем случае обращает усилия в прах, в худшем же – вредит расследованию. В-третьих, я понял, что помощь социально активных граждан во время поисков очень востребована.
– И что вы решили?
– Я… то есть мы решили создать общественную организацию, которая будет содействовать Саргату и Адарату в поисках людей, пропавших без вести. Мы назовем ее «Легда Саорра», что на древнеульмийском означает «Звезда Путеводная». – Риемо очень внимательно и пристально смотрел в камеру. – Я знаю, что политика Первого Антарионского канала не допускает рекламы, но прошу не вырезать мое обращение: мы приглашаем всех, кто хочет, чтобы их родные всегда возвращались домой, присоединиться к нашей организации. Мы найдем посильное дело для каждого – и вместе спасем многие жизни и вернем надежду во многие семьи!
– А существуют ли подобные объединения сейчас?
– Нет, сейчас ничего подобного не существует. Единственная передача, на которой якобы помогают в поисках пропавших без вести, – это «Прорицатели против стратегов». Но там шоу, а не реальная помощь.
– У близнецов Тариэнов был прекрасный наставник, господин Риемо. И хотя их гибель трагична, но, кажется, она стала началом очень благородного дела. Возможно, их смерть послужит жизни.
Камера выключилась.

* * *

Ласковые лучи утра пирритха заливали светом южный квартал аэдов. Сафирет неспешным шагом шла к своему дому, наслаждаясь летним воздухом. Месяц назад она отметила 27-летие. Подводя итоги еще одному пролетевшему году, Сафирет задумалась об изменениях в своей жизни.
Теперь она жила с Риемо. Ее дни полнились любовью. Каждый вечер она засыпала с любимым и каждое утро просыпалась с ним. У них появилось общее дело – «Легда Саорра», организация, объединявшая всех, кто хотел помогать в поисках людей, пропавших без вести.
Сафирет теперь пользовалась телефоном и компьютером, ездила на терраполисе и электромобилях. Она по-прежнему читала лекции о поэзии эпохи Вальдераса в университете имени великого стратега Каоры Риццу.
Первое время после отказа от рун страсть и порывистость прирожденного аэда мучили ее, требуя привычного выхода в подчинении потоков дхарм. Сафирет не знала, как быть с этой частью своего естества, и не придумала ничего лучше, как научиться ее не замечать. Она убеждала себя, что счастлива и без аэдического искусства, что счастье там, где есть ее возлюбленный.
Наконец Сафирет очутилась у своего домика. Она пришла сюда впервые за последние полтора месяца и предпочла бы вовсе в этом месте не появляться – слишком живо здесь все напоминало о ее прошлой жизни и о том, от чего она отказалась. Но нужно было забрать коммунальные счета.
Сафирет покопалась в сумочке, нашла ключи и открыла почтовый ящик на двери дома. Кроме счетов в нем был конверт. Сафирет не ждала писем – и с недоумением повертела его в руках. В строке обратного адреса изящным почерком было выведено: «Лисантэ Тариэн, Сайтэрра, улица Тэльги, дом 5». Печать о доставке датировалась 20-м днем кшата. В те дни Сафирет уже переехала.
Дрожащей рукой она отперла дверь дома и, не разуваясь, поспешила на кухню. Торопливо вскрыв конверт, достала из него несколько сложенных листков. Один был мелко исписан, а на других оказались какие-то рисунки. Отложив их, Сафирет начала читать.

* * *

«Здравствуйте, госпожа Шандэ! Если вы читаете эти строки, то нас уже нет в пределах Кэлидарры, единственно возможной для нас вселенной. Значит, наша дорога вывела нас за пределы и за мыслимые для человеческого разума границы. Мы не знаем ничего об этом пути – ни где он кончается, ни что нас ждет в конце.
Я долго думала, писать ли вам. И решила, что рассказывать о начале нашего пути не буду, потому что вам важнее знать о вашем. После гадания вам на костях я раскладывала карты и могу с уверенностью утверждать, что Кэлидарра, единственно возможная для нас вселенная, благоволит к вам. Тем непонятнее мне расклад костей, который вам выпал. Но, несмотря на отношение к вам вселенной, решающий выбор вам предстоит делать самой – в чем и когда, подскажет жизнь, потому что здесь расклад карт мне также неясен.
Ваша встреча не только с нами, но и с господином Риемо была предрешена. Помните, что он хороший человек с плохой тенью. Наше время понять это уже пришло, а ваше еще нет. Но будьте готовы, когда оно придет.
Постарайтесь жить счастливо столько времени, сколько это возможно. Но в тот момент, когда вы перестанете понимать, кто вы, а кто ваша тень, смотрите на звездное небо.
К письму прилагаю рисунки Агни. Это сюжеты его снов, которые в последние недели он постоянно видит. А еще я прилагаю свой рисунок – на нем руна, которая попала к нам при странных обстоятельствах. Скорее всего, ее, как и нас, уже нет в пределах Кэлидарры, единственно возможной вселенной, но, вероятно, вам она скажет больше, чем нам.
P.S.
Госпожа Шандэ! Я знаю, что господин Риемо стал вам очень дорог. Но заклинаю, не показывайте ему ни это письмо, ни рисунки, чтобы не навлечь однажды беду на себя».

* * *

На первом рисунке Сафирет узнала Риемо, изображенного на фоне звездного неба Антариона. Он упал на одно колено, а в другую ногу впилась его собственная тень в виде изумрудно-зеленого волка. Хороший человек с дурной тенью…
На втором рисунке цветной пастелью на фоне арок то ли моста, то ли акведука, среди нездешних деревьев, играющих в солнечный мяч, в профиль и в полный рост была нарисована молодая женщина с длинными темными волосами. С неба же на нее взирало лицо, в котором Сафирет с удивлением узнала себя – только волосы оказались коротко острижены.
Отложив рисунки, она взяла последний листок – и похолодела. На нем ярко-зеленой ручкой была начертана руна, та самая, которую она нашла в паспорте Риемо и которую унес воробей. Сафирет не могла ее вспомнить – слишком сложен был стиль, слишком много черт. Но и не узнать ее она не могла.
На единственную долю мгновения ей показалось, что ткань привычного бытия расползается, как ветошь, что ее жизнь с Риемо – это мираж, скрывающий вселенскую стужу, беззвездную чернильно-черную тоску от забытой, но безвозвратной потери, и смертоносную опасность. По спине прошла ледяная дрожь. Перед глазами мелькнули языки ярко-синего пламени, облизывающие форму, в которой застывали зеленые изгибы неведомой руны.
Сафирет глубоко вдохнула, потом выдохнула, прогоняя абсурдные мысли и видения. Она любит, любима и счастлива! Еще не хватало уверовать, что с помощью шарлатанских рун Шести и двух чудаковатых подростков можно предвидеть будущее. Нашла из-за чего паниковать. Про руну думать вообще не хотелось, и разум услужливо перестал ее замечать.
Сафирет сложила письмо и рисунки обратно в конверт и направилась в комнату. В шкафу она нашла папку, в которой хранила студенческие конспекты лекций, сунула письмо между ними и спрятала папку обратно.
«Прости, Лис, твое письмо я не только Ри не покажу, я и сама постараюсь о нем забыть. Я любила вас с Агнедой, я искренне горюю о вашей судьбе – но предпочла бы, чтоб ты ничего этого мне не слала».
Выйдя на улицу, Сафирет подставила лицо ласковому летнему солнцу. Вот она, реальность! Лето, солнце, Ри, «Легда Саорра»! А о нескольких тетрадных листках, спрятанных в этом доме, – забыть. И никогда не вспоминать.

Пророк

– Господин Силлагорон, как оказалось возможно, что Вальдерас, росший в сарисских казармах, так легко освоил придворную жизнь?
– Я бы не утверждал, что в Сариссе Вальдерас познал только казарменные порядки. Он стал почти членом семьи Кханков и учился тем же наукам, что и Рагдар, а это образование, достойное ульмийского вельможи.
– Это значит, что они изучали основные тексты той эпохи: Священный Гальдар и Кодекс ульмийского воина?
– Кодекс ульмийского воина в гораздо большей мере, чем Священный Гальдар: Рагдар был мечник, и его образование было воинским, а не жреческим. А в некоторых местах оба эти древнейших текста входят в противоречие друг с другом. Кстати, одна из задач царя – принимать решения в таких случаях.
– Получается, Вальдерас, обучавшийся с Рагдаром, получил образование, достойное вельможи, но не воспринял жреческих идей царской жертвы?
– Вы совершенно правы. Идея царской жертвы и служения Шести – это основа царского воспитания, возложенная на первых халитов. Они подготавливали будущих владык к ритуалам жертв и личных утрат, чтоб цари были не просто осведомлены о них, но и безусловно принимали как неминуемую, обязательную и даже почетную участь, отличающую царя от прочих смертных. Вальдерас стал первым царем, который не только не получил традиционного воспитания, но и в близком окружении которого не оказалось человека с религиозным мировоззрением: Рагдар, Нартор, даже Бальвир, хоть и был сыном первого халита Сариссы, – все они получили воспитание воинское, то есть светское.
– Выходит, равновесие между светским и религиозным воззрениями в царствование Вальдераса нарушилось?
– Именно! Кодекс ульмийского воина взял вверх – и это повлекло за собой крушение культа Шести и становление новой власти – власти аэдов.
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства господином Румелем Даиром. 

Война между Карагартом и Ульмом стихла. Вальдерас и Ассанта были поглощены внутренними делами царств и не спешили направить армии на вражеские рубежи.
После тризны по Нардху ульмийцы отпраздновали коронацию Вальдераса, который не пожалел золота на выпивку и еду. Подданные выпили и съели столько, что не успели протрезветь и проголодаться к торжествам по случаю восемнадцатилетия своего царя. Но громкий стук чарок, сходившихся в тостах за щедрость и здравие внука великого Нардха, не заглушал ядовитого шепота о том, что нынешний правитель гневит Атальпас.
Золота казны не хватало, чтоб залить глотки всех недоброжелателей арсом. Царские убийцы заткнули самых языкастых, но пересуды не умолкли. Вальдерас искал способы укрепить власть.
Когда отшумели торжества по случаю восемнадцатилетия, царь призвал первого халита, Джарса из древнего рода Мерханнов. Вальдерас сказал:
– Первый халит, пришло время напомнить нашему царству о том, что власть царя едина с волей Атальпас.
– Чего желает мой царь? – спросил Джарс.
– Я хочу жениться на твоей дочери, Шаэнне.
– Достойна ли моя дочь такой чести? Наш род древен, но не царской крови.
– Мне надо, чтобы халиты говорили о том, что Атальпас благосклонны ко мне и моему правлению. И если бы первый халит истолковал историю моего рождения не как проклятие, а как волю Атальпас…
– Родства с первым халитом недостаточно, государь. Тебе должно являть собой образец служения демиургам, жертвовать на храмы и непримиримо бороться с лазутчиками Запределья.
– И тогда я смогу рассчитывать на полную поддержку храмов, не так ли?
– Поддерживать тебя – большая честь для всех служителей Атальпас, мой царь, – почтительно склонился Джарс.
Свадьба пришлась на урожайный год и свидетельствовала о благосклонном отношении Атальпас и к Ульму, и к Вальдерасу.
Через месяц после того, как Ульм отпраздновал девятнадцатилетие своего правителя, Шаэнна, первая жена царя, родила дочь.

* * *

Взмах меча, стремительный уход от воображаемого ответного удара, ложная атака в голову манекена – и молниеносное падение клинка на незащищенное бедро врага… Вальдерас мог часами любоваться тренировками Рагдара. Сегодня же царю, как никогда, хотелось остаться на тренировочной площадке: за ее пределами ждали мучительные вопросы, требовавшие трудных ответов.
– Рагдар, – наконец окликнул он.
Тот остановился и снял повязку с глаз.
– Зовешь смотреть на младенца? – с надеждой улыбнулся он.
Вальдерас утвердительно кивнул:
– В спальном теуне царицы, – и, не добавив ни слова, поспешил прочь, желая избежать расспросов.
Со времени коронации они отдалились друг от друга. Поначалу Вальдерас искал у своих друзей совета и поддержки во всех государственных вопросах. Но находил их лишь у Бальвира. Тот плел интриги и дергал за ниточки так умело, что недоброжелатели царя оказывались в нужное время в нужном месте – и там или исчезали навсегда, или становились надежной опорой трону.
Рагдар и Нартор сочли, что придворные игры и государственные докуки заслуживают внимания дворцовых сплетниц, а не бесстрашных воинов. Они выслушивали о казне и налогах, неприкрыто зевая от скуки. Вальдерас, заметив это, замкнулся, оставив в наперсниках только Бальвира.
Рагдар сначала встревожился, почувствовав охлаждение, но Ульм был полон приключений и соблазнов, а положение близкого друга царя давало столько возможностей… Рагдар убедил себя и Нартора, что от них, воинов до мозга костей, нет пользы в интригах, и Вальдерас сам должен это понимать. И они безудержно предались всем развлечениям, которые могла им предложить столица: крепкая выпивка, доступные женщины, поединки из-за пустяков, рискованные пари, кости, драки, погони…
Через год после коронации Вальдераса из Сариссы пришла весть о странной гибели господина Тарвелла Кханка. Общее горе снова было сблизило друзей, но пару месяцев спустя боль утраты толкнула Рагдара на новые выходки и кутежи, которые охотно разделял Нартор. Город болел ими, как оспой.
Первый укол совести Рагдар ощутил перед царской свадьбой. О том, что друг женится, Рагдар и Нартор узнали, получив приглашение на торжество. Рагдар понимал, что еще год назад Вальдерас заранее обсудил бы с ними столь важное решение. Дружба дала трещину, грозившую перерасти в пропасть.
Конечно, можно было бы все исправить, найдя мужество для искреннего разговора. Конечно, надо было бы признаться себе и другу, что бездумные авантюры на глазах восхищенных женщин захватывают намного сильнее, чем рутина государственных дел. Но признавать свои ошибки оказалось труднее, чем пить бутыль арса на спор, балансируя на узком парапете городской стены.
Надеясь поправить положение, Рагдар не придумал ничего лучше, как написать к свадьбе торжественную арсу в честь Вальдераса. В конце он добавил несколько строк о том, что друзья остаются друзьями, что они признают свои ошибки и прощают, что они всегда могут рассчитывать друг на друга. Рагдар надеялся, что Вальдерас поймет и примет посыл и все станет как прежде.
Во время свадьбы он не притронулся к выпивке, повторяя про себя строчку за строчкой. Поздравляя царскую чету, он встал и начал декламировать. По заинтересованному взгляду Вальдераса Рагдар понял, что дружеское послание ему удалось не хуже любовного.
Он уже дошел до самых важных строк о дружбе и преданности, когда внезапно за спиной царя возник женский силуэт. Сначала Рагдар подумал, что это рабыня, но, вглядевшись получше, замолчал, пытаясь осмыслить увиденное.
За правое плечо царя встала ульмийка в белых ритуальных одеяниях Даэрры Атальпас. Ее нос и нижняя часть лица переходили в воробьиный клюв, а глаза горели альгирдом. Рагдар осмотрелся – и понял, что никто не видит ее, кроме него. Пауза затянулась. Вальдерас обернулся, поняв, что что-то привлекло внимание Рагдара, но увидел лишь рабыню.
– Рагдар, мы ждем, – попытался он приободрить друга, по-своему истолковав его молчание.
– Я всё. – Рагдар не мог отвести глаз от твари. Непрочитанные строки стерлись из памяти, словно их и не было. Неужели исполнились слова отца и его время видеть Тени пришло?
Вальдерас не скрывал своего разочарования: все выглядело так, будто Рагдар решил примкнуть к придворным льстецам, ожидавшим милости за угодную царскому уху похвалу.
В ту же ночь Рагдар, захватив в дар Неназываемому, но Многоименному тильзанский кинжал, направился в Заречный храм – передать весть погибшему год назад отцу, чтоб тот был покоен в Полях Вечной Пахоты, что единственный его сын принял бремя рода Кханков, что кэльву он постиг до конца.
Позже Рагдар пытался собраться с мужеством, чтобы объясниться с другом, но теперь каждый раз видел зловещую тень за его плечом. Памятуя судьбу изгнанного из Ульма отца, он не рискнул рассказывать о ней Вальдерасу: лучше оставаться рядом, чтоб вмешаться, если она начнет одолевать друга, чем быть изгнанным в Сариссу. Но каяться в своих ошибках последних двух лет при таком свидетеле стало еще невыносимее, чем наедине. Приходилось лишь беспомощно наблюдать, как жизнь разносила их в разные стороны.
И сейчас, провожая Вальдераса взглядом, Рагдар различал женский силуэт с воробьиной половиной лица. Но если раньше она молчала, то теперь что-то нашептывала на ухо царю. И от этого стало еще страшнее, чем от ее присутствия.
– Вальдерас, стой! – окликнул друга Рагдар.
Тот ускорил шаг, сделав вид, что не слышит.
– Стой, кому говорю!
Вальдерас обернулся:
– Что тебе? – Он был раздосадован.
– Ты что-то не договариваешь про ребенка.
– Сколько раз я с тобой говорил, да ты мало слушал, – и Вальдерас поспешил уйти.

* * *

На торжество в честь рождения царевны были приглашены лишь родные царицы и друзья царя. Все шло странно: Вальдерас не объявлял всенародные гуляния под предлогом, что еще не выбрал имени для новорожденной. Лица родителей оставались каменными, как будто дочь умерла, а не родилась. Да и веселье гостей казалось наигранным, словно их тяготила страшная тайна.
Рагдар дождался, когда Бальвир вышел из трапезного теуна, проследовал за ним и, нагнав, положил руку ему на плечо:
– Надо поговорить.
Бальвир развернулся и презрительно смерил Рагдара взглядом:
– О чем мне с тобой разговаривать?
– О дочери Вальдераса.
– Она родилась. Ты ее видел. Чего еще?
– Ты думаешь, я не замечаю, что что-то затевается?!
– Светлейший Кханк изволит интересоваться чем-то, кроме баб, потасовок и выпивки?!
Рагдар схватил его за грудки, с силой вжал в стену и прорычал:
– Вальдерас в беде, и если мне потребуется свернуть тебе шею, чтоб выяснить, что происходит, не сомневайся – я это сделаю!
– Вальдерас в беде последние два года, но ты спохватился только сейчас! – Бальвир буквально выплюнул эти слова, вкладывая в них все презрение, на которое был способен.
От неожиданного обвинения Рагдар даже ослабил хватку. Бальвир вывернулся и яростно заорал ему в ухо:
– Хочешь, чтоб я тебе рассказал?! Получай! Два года назад Вальдерас спас наши шкуры в Дорожном дворце! И мы тогда решили, что станем бороться за венец Ульма! Не забыл?!
– Да помню я! – Рагдар, никогда не видевший Бальвира таким, оторопел и даже не пытался вырваться из мертвой хватки.
– Точно помнишь?! А может, арс смыл твою память?
– Мы вместе помогали Вальдерасу! Что тебе не нравится?!
– До коронации – да! А после?! Ты хотя б раз за эти два года задумывался своими отшибленными в драках мозгами, что такое стать царем Ульма человеку вроде Вальдераса?! Сыну отступившейся Даэрры Атальпас и царя проклятого народа?! И никого – из родных! А из друзей – только мы трое! Трое! И вот с этим раскладом надо удерживать власть над Ульмом! Ты еще веришь, что у него после коронации все складывалось благополучно?!
– Я воин! Чем я мог быть полезен в дворцовой возне?! – Рагдару самому от себя стало противно. Бальвир был прав, а он пытался в очередной раз утешить себя ложью.
– Пока вы с Нартором хлебали арс, портили девок и глумились над стражей, Вальдерас бился за жизнь, располагая только царским чутьем! А из троих друзей – только я! Вокруг же – враги и зрители, которые выжидали, сможет ли бледнокожий ублюдок раскрыть заговор, разоблачить карагартского соглядатая и вообще – удержаться! Даже ставки делали!
– Почему ты не говорил? – глухо, уже не пытаясь оправдаться, спросил Рагдар.
Бальвир ослабил хватку.
– Хотел, – тихо ответил он. – Даже не сказать, а морды вам обоим начистить. Но… он велел молчать. Сказал, что ты достаточно сражался за него и можешь жить со всеми привилегиями. Без обязательств.
Бальвир опустил руки. Оба чувствовали себя опустошенными.
– Так что с ребенком? – наконец нарушил молчание Рагдар.
– Первый халит сказал, что единственный способ заткнуть врагов династии – вернуть долг Атальпас. А для этого нужно наречь новорожденную царевну Даэррой Атальпас и… в год, когда выпадет жребий, принести жертву. По-другому, говорит, царство не спасти.
– Она ж его внучка…
– Он и не рад. Ты же видел, что сегодня все с кислыми рожами сидели.
– Я не понимаю, почему судьба царства зависит от убийства ребенка. – Голос Рагдара был холоден и тих.
– Ты будто Талассат с нами не переписывал! Так Кшартар распорядился. Но я не знаю, как Вальдерас справится. Царей со дня рождения учат жертве, наш же рос, как сорная трава, а не как царь. Да и жена его – тоже не царских кровей.
Рагдар словно не услышал последних слов Бальвира:
– Не знаю, спасем ли царство, но девочку…
Бальвир смотрел на него с недоумением, а Рагдар продолжил:
– Ведь Даэрра определяется жеребьевкой, так?
– Если несколько кандидаток. А у нас одна.
– Когда Вальдерас собирает Круг халитов, чтобы посулить дочь Атальпас?
– Он взял на размышления неделю. Выходит, через два дня.
– Мне нужна твоя помощь.
– Говори.
– Вальдерас ничего не рассказал мне о планах, и на ритуал меня не звали.
– Это потому, что ты первый в драке, но мямлишь, если надо принять трудное решение.
– Мы по-разному понимаем трудное решение, Бальвир, – усмехнулся Рагдар. – Однако не время спорить. Придумай, как мне незаметно пройти в царскую тальпу. И может, мы спасем и царевну, и ее родителей. А после подумаем о царстве.
Бальвир посмотрел на Рагдара с уважением:
– Ты затеваешь очень опасное дело, Рагдар. Круг халитов ты, может, и переиграешь – но не Атальпас.

* * *

Бальвир помог. В назначенный час Рагдар, переодетый священнослужителем, спустился в царскую тальпу с другими халитами, призванными свидетельствовать ритуал наречения. Надвинув на лоб капюшон жреческой хламиды, Рагдар пробился в первый ряд, чтобы хорошо видеть трон и портал Шести, где на равном расстоянии друг от друга встали верховные халиты.
Явилась царская чета. Царица прижимала к груди спящую дочь. В неверных отсветах масляных светильников Рагдар поймал взгляд Вальдераса – тяжелый, затравленный и несчастный. А по правую руку от царя стояла женщина-воробей с альгирдовыми глазами и шептала, шептала, шептала…
– Мой царь, – начал первый халит, – Создатель, Хранитель и Защитник Ульма! Получат ли Атальпас обещанное девятнадцать лет назад? Даруешь ли ты царству Даэрру Атальпас?
Рагдар до последнего верил, что Вальдерас, не раздумывая, откажется. Но самый отважный человек из всех, кого Рагдар когда-либо встречал, был растерян, надломлен, смят. Рядом с ним каменела мать его дочери – а он молчал…
Наконец Вальдерас собрался и заговорил:
– Круг Атальпас! Я, Создатель, Хранитель и Защитник царства, Смертный Брат Шести, решил, что моя дочь, когда придет срок, направится к бессмертным братьям моим и сестрам, чтобы…
Рагдару стало невыносимо слушать безжизненный голос человека, безвольно повторявшего то, что ему задано было сказать. И смотреть, как с каждым словом Вальдераса мертвеют глаза его жены.
– Стойте! – и он сделал шаг вперед, откинув капюшон. – Мой царь! Происходящее противоречит Кодексу ульмийского воина!
Краем глаза Рагдар заметил, что взгляд твари с альгирдовыми глазами стал шарящим. Он понял, что та его не видит, но высматривает.
Первый халит развернулся к святотатцу, посмевшему прервать обряд.
– Господин Кханк, – узнал он Рагдара, – тебе как мечнику пристало знать и чтить Священный Гальдар. Как ты смеешь вмешиваться в обряд, проводимый высшим халитаром?! Мой царь, прикажи страже немедленно вывести господина Кханка, пока не переполнилась чаша терпения Атальпас!
Рагдар даже не повернул головы в сторону первого халита. Он смотрел на безмятежно спавшего на руках царицы младенца. Смотрел – и понимал, что иного выбора, как принять бой, у него нет. Даже не ради Вальдераса и не ради царства. А ради того, чтоб не оказаться бессильным свидетелем заклания беззащитного существа. Первый урок отца: когда совершается несправедливость, воин обязан вмешаться.
Рагдар закрыл глаза так, как закрывал, вынимая меч из ножен. Время послушно замерло, точно девушка, впервые ощутившая мужскую ласку. Исчезли Вальдерас, Круг халитов, тальпа и даже Ульм. Их осталось двое – он и Вселенная… И Вселенная шагнула навстречу, сливаясь с ним, становясь его продолжением. И он растворился в беспредельном потоке дхарм, доверив ему свое тело, свои мысли и свой голос.
Рагдар опустился на колено перед царем, прижав правую ладонь к левому плечу в знак почтения. Но лица не опустил – как равный.
– В Кодексе сказано, что воин защищает тех, кто не в силах защитить себя сам, мой царь. Я пришел предотвратить казнь твоей дочери.
– А что об этом говорит Талассат, первый халит? – сощурился Вальдерас.
– Пророк Кшартар учит, что лишь дева царской крови может убедить Атальпас защитить наш мир от ярости Господина Запределья.
– В Талассате сказано, что Атальпас ценят добровольную жертву, – возразил Рагдар. – Жертву, которую человек приносит по своей воле, по своему выбору, а не в счет долгов отца или царства.
– Мой царь! Мечник Кханк в царской тальпе смеет толковать священный текст! Прикажи воинам вывести его и наказать плетьми!
– Мой царь! Я приму плети, но сперва рассуди! Как такое может быть, что древние и могущественные существа защищают свое творение от своего же врага ценой жизни твоего ребенка? Разве Атальпас уже не сказали своего слова, оставив из всей династии Сакхара лишь тебя, сына Даэрры Атальпас?! Может, им не угодны убийства и они ждут истинных жертв?
– Ты произнес опасные слова, – глухо ответил Вальдерас.
– Моя жертва будет более угодна Шести, чем ее, – кивнул Рагдар на спящего ребенка. – Потому что я отдаю жизнь добровольно. А если Круг халитов не примет мою жизнь, то, согласно Кодексу, я объявлю себя защитником царевны – и когда придет время жертвы, до последнего вздоха буду сражаться за ее жизнь. Даже против тебя, царь, если понадобится.
Все молчали, и Рагдар тихо добавил:
– Если никак нельзя без жертв, если без них Атальпас не умеют или не хотят сражаться за свое же царство, то убейте меня – мне целых девятнадцать, я уже прожил жизнь.
Ни в одной царской тальпе ни в Ульме, ни в других городах и царствах Великой Реки не случалось ничего подобного. Воспитанные в духе Талассата цари и царицы сулили жизни своих дочерей Атальпас, чтобы в нужный час принести жертву. И ни один из свидетелей обряда наречения никогда не предлагал собственную жизнь взамен.
– Смертному не рассудить, – наконец заговорил Вальдерас. – Первый халит, брось жребий. Здесь, в царской тальпе, где каждая дхарма славит волю демиургов, мы узнаем их решение!
Первый халит извлек из небольшого напоясного кошелька одну из гадальных костей. Он встал лицом к порталу и объявил:
– Атальпас! Если вам угодна жертва мечника Кханка, дайте знак руной Всадника!
Восьмигранник упал в центр портала.
– Всадник! – громко возвестил первый халит.
Рагдар уже с облегчением выдохнул, когда заговорил второй халит:
– Мой царь! Мы вопрошаем Атальпас о неслыханном! Одного броска недостаточно! Пусть каждый из Круга бросит кость – и так мы точно узнаем волю всех Шести.
Вальдерас кивнул, соглашаясь. И еще пять раз восьмигранник падал на портал. И всякий раз он открывался гранью Всадника.
Молчание и трепет объяли людей. Никто не сомневался, что Атальпас незримо присутствовали при обряде. Впервые за много поколений ритуал наречения переживался как почти нестерпимая явь, обожженная дыханием Всесильных.
– Атальпас сказали слово. – Вальдерас почти шептал, но его все слышали.
– Мечник Кханк должен принять новое имя… – произнес первый халит.
– Нет! Не сегодня! – Вальдерас ответил намного поспешнее и эмоциональнее, чем требовали приличия. Он помолчал и продолжил, пытаясь придать голосу рассудительность: – Мечник Кханк пришел как самозванец, переодевшись халитом. Дерзко прервал обряд. Спорил о предмете, о котором воину даже думать не положено. Мечник Кханк должен понести наказание перед тем, как принять новое имя. Я назначаю пятьдесят плетей и паломничество. Плети принять сейчас же в тальпе воздаяний. Обет паломника дать через две недели у святилища в Северных воротах.
Царь встал, поднял ладонь, показывая, что ритуал завершен, и направился к лестнице наверх. Проходя мимо Рагдара, он замедлил шаг и крепко сжал другу плечо.

* * *

Вечером Вальдерас явился к Рагдару с кувшином отменного арса.
– Я поболтать о своем лучшем друге… Он самый безмозглый человек на свете, – начал Вальдерас, разливая арс по кружкам. – Семь лет назад он почти убедил десяток мальчишек, что поколотит их в одиночку, если те продолжат меня задирать.
– У меня тоже есть безмозглый друг, – улыбнулся Рагдар. – Шесть лет назад он бросил вызов самому сильному мальчишке Сариссы, не имея ни единого шанса не быть избитым до полусмерти.
Они помолчали некоторое время.
– Ну как, – спросил Вальдерас, отхлебывая арс, – лучше того, который ты вылил на капитана полуночной стражи?
– Ты знаешь эту историю? – помрачнел Рагдар.
– И не только эту. Доходили слухи о ваших с Нартором подвигах.
– Прости меня за последние два года. – Рагдар почувствовал облегчение от того, что слова, которые он так долго носил в сердце, наконец-то сказаны.
– Я все тебе простил. На жизнь вперед. Еще семь лет назад, когда мы впервые встретились. А сейчас, после всего… Хотя, если бы я любил Шаэнну, я б заревновал. Она теперь вспоминает тебя всякий раз, глядя на дочь.
– Вальдерас, – Рагдар смотрел не на друга, а через его плечо, – у тебя будут еще дочери. Обещай мне, что, пока я в паломничестве, ты ни одну из них не объявишь Даэррой Атальпас, сколько бы времени ни длился мой путь. Даже по жребию. Иначе то, что я сделал сегодня, будет напрасно.
Вальдерас раздраженно поставил кружку на стол.
– Хорошо быть тобой, ты делаешь, что хочешь! Но как быть царю государства, в котором строят храмы Шести, живут по Гальдару и Талассату, а Кодекс ульмийского воина вспоминают только на поединках?
– Я придумаю. Но заклинаю, не нарекай никого Даэррой Атальпас.
Рагдар вглядывался за плечо Вальдераса столь напряженно, что тот обернулся, хотя точно знал, что они здесь вдвоем.
– На что ты смотришь?
– Неважно. Обещай.
Вальдерас колебался: дхармы не просто холодили руки, но как будто их поток уплотнялся – и даже стал слышимым. Подобного никогда не случалось раньше. Гул и холод нарастали, в гортани стремительно зрели слова гнева и отказа… Но вместо них, вопреки чутью и преодолевая поток, он выдохнул другу, положившему свою жизнь ради его дочери:
– Обещаю.
Рагдар облегченно улыбнулся.
– Выбрал имя для дочери?
– Шенна. В память о твоей матери – потому что она была добра ко мне. И… у меня еще просьба… Если в храмах других царств есть такие руны Шести, которых нет у нас, перерисуй их для меня. Кстати! Давай научу тебя руне Таф.
– Обет не позволит использовать ни оружие, ни слово. А руна – и то, и другое.
– Ты будешь совсем беззащитен, Рагдар.
– Безоружен, но не беззащитен. Я возьму посох, – тепло ответил тот.
– Если хочешь жить, не возвращайся, – прошептал Вальдерас. – Я пойму. И никто ничего не узнает! Пусть думают, что Атальпас приняли твою жертву во время паломничества. Потому что рано или поздно время твоей жертвы настанет! И я лучше убью себя, чем тебя.
– Но если я уйду навсегда, ты повторишь судьбу деда. Я не могу этого допустить. Я найду выход. Обещаю.

* * *

Утром они собрались около Северных врат у Святилища Атальпас. Торговый караван, с которым уходили паломники, готовился в путь. Друзья по очереди обняли Рагдара. Последней к мечнику подошла царица Шаэнна.
– Господин Кханк, – она сглатывала слезы, – прошу тебя, прими мой дар! Пусть он всегда будет с тобой, пусть хранит тебя так же, как ты сохранил жизнь нашей дочери!
Царица приподнялась на цыпочки и повесила на шею Рагдара бронзовый амулет – крыло Хранительницы.
– Пусть тебя бережет бессмертная Мать-Хранительница, господин Кханк! Как бережет она каждого, кто отвел беду от смертной матери!
– Господин Кханк, время! – напомнил первый халит, ждавший в центре портала Атальпас.
– Перед тем как принять обет молчания и воздержания, я должен тебя предупредить, – продолжил он, когда Рагдар преклонил перед ним колено. – Ты спас дитя – и я тебе благодарен, потому что она моя внучка. Но ты принял ее судьбу. Обещанное всегда возвращается к Шести, господин Кханк. Постарайся к часу расплаты завершить свои дела. А теперь повторяй за мной.
И Рагдар произнес обет: не брать оружия, не носить доспех, не есть мясо, не касаться женщин, не говорить со смертными и пить лишь воду.
Халит обвязал его голову широкой белой лентой, на внешней стороне которой было написано предупреждение о том, что Рагдар Кханк, который ее носит, дал обет паломничества в храме Ульма и неприкосновенен для воинов, для торговцев рабами и для любых людских дел и нужд, законных и не очень.
– Ты освободишься от обета, когда заполнишь печатями храмов Шести обратную сторону этой ленты. Да будут милостивы к тебе Атальпас, господин Кханк!

* * *

Стража распахнула ворота. Торговцы, повозки и воины, охранявшие их, вышли на широкий пыльный тракт. Шествие замыкали паломники. Спиной Рагдар почувствовал чей-то буравящий взгляд. Он обернулся. Из-за плеча Вальдераса женщина-воробей вперила в него альгирдовые глаза, полные ненависти. Оттопырив большой палец правой руки, она медленно провела им поперек горла слева направо.

Воплощенная

– Господин Силлагорон, напомните, пожалуйста, нашим радиослушателям о различиях государственного устройства Ульма и Карагарта.
– Карагарт – уникальное царство не только в Древней Ханшелле, но и во всех Шести мирах: он матриархален. Если в Ульме, да и других царствах Реки светскую и религиозную власть воплощал царь, то в Карагарте – царица. С эпохи Кшартара (то есть с начала письменной истории) в Карагарте сменились три царских династии.
– Три? Интересно, случайно ли совпадение с одним из самых символьных чисел?
– Этого я не знаю, но все три связаны с Воплощенными – так называли тех цариц или царей, которых считали аватарами демиургов. Первая карагартская династия основана Воплощенной Создательницы (она была женой Кшартара, Воплощенного Создателя). Последняя царица второй династии считалась Воплощенной Хранительницы. А третья династия, Тарниф, завершилась царствованием Кшаран, старшей сестры Ассанты, Воплощенной Защитницы.
– Но как карагартским царицам удавалось сохранять власть в патриархальном мире Древней Ханшеллы?
– Так же, как и царям в других царствах: они объединяли светскую (то есть воинскую) и жреческую власть. Царицы владели воинскими искусствами и очень часто становились выдающимися фехтовальщицами и лучницами. Кроме того, помимо традиционного халитара в Карагарте существовал своего рода полувоенный, полужреческий орден Смертных Сестер, воительниц-жриц, охранявших царицу.
– При этом Карагарт считался самым религиозным царством на Великой Ульме, верно?
– Совершенно верно. Возможно, такая набожность, перераставшая в фанатизм, была продиктована необходимостью напоминать о том, что женские архетипы культа Шести равны архетипам мужским: Создательница – Создателю, Хранительница – Хранителю, Защитница – Защитнику.
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства господином Румелем Даиром. 

Царица Альманта из династии Тарниф, ожидавшая разрешения от бремени, засыпала. Сомкнулись волны сна, и она очутилась на оглушающе шумной улице незнакомого города.
Странно одетые люди проходили мимо царицы и сквозь нее. С рычанием и воем мчались разноцветные демоны с горящими глазами. Отовсюду исходило зеленое свечение Сна Извне. Царица взглянула на небо, отливавшее альгирдовой зеленью, – по западному краю красно-оранжевым растекалось солнце.
«Бессмертная сестра! – молитвенно выдохнула Альманта. – Куда велишь идти? Дай знак!»
Подлетел воробей, опустился на протянутую руку Альманты, а потом короткими перелетами стал указывать царице дорогу мимо небывало высоких стеклянных домов, расписанных светящимися незнакомыми письменами. Вечереющее небо отражало зарево многих огней города, населенного людьми и демонами.
Воробей остановился у здания с изящными гранитными колоннами. Козырек пятиступенчатого туфового крыльца венчал барельеф с эмблемой Двоих из Шести – ветвистым деревом на фоне полной луны. Это был самый чудной храм, который Альманта видела. Тяжелая металлическая дверь гостеприимно распахнулась, и царица прошла вслед за залетевшим внутрь воробьем в просторный теун, отделанный мрамором, золотом и зеркалами.
Следующий теун был невелик, но достоин Двоих из Шести убранством. За массивным деревянным столом разговаривали на непонятном языке две женщины: молодая ханшеллийка, облаченная в ритуальные белые одеяния Даэрры Атальпас, и бледнокожая щуплая девица, судя по неброской одежде – безродная. Но в ушах ее поблескивали серьги в виде полумесяцев, а ее тень как будто принадлежала другой женщине, более рослой и физически развитой, вооруженной мечом и щитом. Силуэт Защитницы. Альманта склонилась перед ним, чтя Одну из Двоих, Покровительницу Тарниф.
– Мир снов правдивее мира плоти, – раздался низкий грудной голос. – Меня зовут Каллеата.
Обитатели сна, казалось, не замечали Альманту, но вдруг взгляд ханшеллийки устремился на царицу. Мир замер, и рука собеседницы Каллеаты застыла, поправляя белесо-золотистую прядь, упавшую на серые глаза.
– У нас мало времени, царица. Ты вот-вот разродишься, и с наследницей карагартского престола пребудет Защитница.
– Моя дочь – Воплощенная? – перехватило дыхание у Альманты.
– Как Кшартар, царица. Пусть она носит эту руну на шее, чтоб быстрее слиться с Защитницей, – Каллеата протянула Альманте крошечную альгирдовую руну.
Царица благоговейно приняла дар и сжала его в ладони.
– Не потеряй, – напутствовала Каллеата. – Во всей Кэлидарре, одной из возможных вселенных, есть лишь одна такая руна. И я лишаю этого дара ее, – она кивнула на свою замершую собеседницу, – чтобы твоя дочь нашла Рог Пятой Битвы и объединила Ханшеллу во имя Двоих из Шести.
Боль резанула Альманту в низу живота, и она проснулась. Царица разжала стиснутый кулак: на ладони зеленела многоугольная руна.

* * *

– Ты неправильно держишь лук, – терпеливо объясняла пятнадцатилетняя царевна Кшаран шестилетней Ассанте. – Локоть ниже, а стрелу укачиваешь на тетиве, как чадо! Ну же!
Стрела снова пролетела мимо мишени.
– Ничего, – Кшаран приобняла сестру. – Даже Воплощенная может промахнуться!
– Воплощенная не промахивается, если всецело предана Защитнице! Кшаран, отойди от сестры. – Девочки увлеклись тренировкой и не заметили подошедшую Альманту.
– Но, мать-царица…
– Отойди. Не смей потакать ее слабостям!
Кшаран отошла, но сначала незаметно от матери ободряюще сжала ладошку Ассанты.
– Мама, – Ассанта попыталась обнять царицу, но та, не заметив ее порыва, взяла висевшую на шее девочки альгирдовую руну и поднесла к глазам дочери:
– Что это, Ассанта?
– Руна Воплощения, – ответила та, сдерживая слезы обиды.
– Почему ты ее носишь?
– Потому что я Воплощенная Защитницы, я сосуд ее мысли, выдох ее вдоха, лезвие ее меча, – пролепетала Ассанта затверженные и ненавистные слова.
– Ты ничто сама по себе. Ты бесполезна для Карагарта и для меня до тех пор, покуда думаешь о себе, а не о служении ей.
– Мать-царица! – Кшаран передернуло от беспощадных слов Альманты, и ей было больно смотреть на лицо сестры. – Она же дитя!
– Теперь ясно, почему Ассанта до сих пор ведет себя как ульмийская неженка! Мне стыдно, что старшая дочь ничего не знает о жертвах царской крови! Даэрры Атальпас посвящают служению свою смерть, а Воплощенная Защитницы должна посвятить ему свою жизнь!

* * *

– Я ненавижу ее! Я хочу, чтобы она умерла! – пятнадцатилетняя Ассанта, измученная бесплодными попытками зачаровать руну Защиты, уселась посреди портала Шести в царской тальпе Карагартского храма.
Кшаран подошла к ней и поставила на пол поднос с едой и водой. По приказу Альманты никто, кроме старшей царевны, не мог сюда входить, пока Ассанта пыталась овладеть рунами Защитницы. Ассанта была узницей подземных чертогов храма уже полгода и ненавидела и мать, и свою миссию.
– Если ты не овладеешь рунами Защитницы, ты не найдешь Рог Пятой Битвы. А без него подданным не доказать, что ты Воплощенная! – мягко напомнила Кшаран.
– Я все делаю по Талассату, но не продвинулась ни на шаг! Ни на шаг, Кшаран, не ближе к разгадке, чем четыре года назад! Я прислушиваюсь к Защитнице, произношу слова и наполняю их своим духом! Но то ли слова не те, то ли духа недостаточно, то ли… – Ассанта замешкалась, но продолжила, понизив голос: – То ли руны – измышление Кшартара и не работают!
– Не смей! – отрезала Кшаран. – Если бы руны были измышлением, Воплощенная Хранительницы не скрыла бы Рог Пятой Битвы в Затопленном храме!
– Может, не было никакого Рога, а?! Ты никогда не думала о том, что это сказка, в которую матушка верит, потому что хочет остаться в истории как Матерь Воплощенной?
– Тогда твои дела плохи. Тебе не увидеть солнце и людей, пока не зачаруешь хотя бы одну руну. Молись Двоим, чтоб ты заблуждалась.

* * *

Расчет Альманты на гнев дочери и ее стремление выйти из царской тальпы оказался верен. Еще через три месяца царевна нашла верное соединение слов, духа и начертаний и заставила их загораться в воздухе вслед за движением рук. Так Ассанта начала постижение искусства демиургов, которое описывал Кшартар в Талассате.
Все свои помыслы и силы царевна устремила в совершенствование ума и тела, осваивая науку движения и недвижности, искусства голубиной простоты и змеиного коварства.
Когда Ассанте исполнилось семнадцать, во всем Карагарте не осталось ни мужчины, ни женщины, которые могли бы сравниться с ней в фехтовании. Ее меч разил быстрее клинка матери, считавшейся первой среди воительниц царства.
Ассанта становилась той, кем родилась, – Воплощенной Защитницы, смиренно принявшей служение и отрекшейся от своей человеческой сути. И царица почти уверилась, что долг перед Двумя выполнен, что ее дочь – практически совершенное орудие воли Защитницы. Но иногда Альманте казалось, что где-то там, за маской покорности и служения, скрывается совсем другая личина. «Ничего, – утешала себя царица. – Если и осталась какая-то дурь, еще есть время ее побороть».
Как нельзя вовремя спятивший Нардх решил избавиться от своего преступнорожденного внука. Он придумал заманить бледнокожего ублюдка в Дорожный дворец, чтобы Воплощенная Защитницы принесла в жертву дитя запретной связи и утвердила свое право на власть в Ульме. Сам Нардх обещал отречься от престола как последний царь династии Сакхара, запятнавшей себя перед Атальпас. Царское чутье подсказывало Альманте, что риски ничтожны. Их она даже не взяла в расчет, а напрасно: кинжал, брошенный царицей в бледнокожего ублюдка, прервал ее собственную жизнь.

* * *

Гибель матери не стала невосполнимой потерей для Ассанты: они никогда не были близки. Кшаран отказалась от своего права первородства в пользу Воплощенной Защитницы, и Ассанту провозгласили преемницей Альманты. Стало известно, что Вальдерас убил Нардха и воцарился в Ульме.
Новая карагартская царица хотела немедленно двинуть войска на Ульм, чтобы ознаменовать начало своего правления свержением проклятой династии Сакхара и возмездием за убийство матери. Но многие свидетели в Дорожном дворце видели, что ублюдок применил какую-то руну. Поползли слухи: ведь никто, кроме Воплощенных, не мог чаровать. Говорили, что ублюдок – вовсе не ублюдок, а Воплощенный, который явился спасти династию Сакхара и установить новый закон в Ханшелле. Некоторые же уверяли, что он проклятие Атальпас и чары его от Господина Запределья. Таинственная связь Вальдераса с силами Извне подтверждалась и тем, что он за две недели убил правителей двух самых сильных царств Ханшеллы.
Политические позиции бледнокожего ублюдка упрочились, когда он женился на дочери первого халита Ульма, и через год у молодой четы родилась царевна. Вопреки ожиданиям халитов и подданных обоих царств, ее не нарекли Даэррой Атальпас. Говорили, что некто вызвался принять ее жребий. Соглядатаи доносили, что Атальпас пожелали нецарскую жертву, что халиты Круга шестикратно бросили священные кости – и все шесть раз они упали одинаково.
Ассанта была теперь не единственной, владевшей искусством чарования рун, и превосходство ее происхождения стало не бесспорным. Требовались новые подтверждения того, что царица Карагарта – Воплощенная Защитницы, а бледнокожий ублюдок – безвольная фигурка госха в происках Запределья. Рог Пятой Битвы стал необходим.

* * *

Родовая легенда династии Тарниф гласила, что Рог Пятой Битвы принадлежал Защитнице, и только ее Воплощенная могла им воспользоваться. Во время давно минувшей войны за карагартскую корону Воплощенная Хранительницы спрятала Рог, открыв портал Атальпас в Затопленном храме, чтобы новая династия, служившая Двоим из Шести, им не овладела. С тех пор Тарниф ждали рождения Воплощенной Защитницы, которая зачаровала бы руны Шести в Затопленном храме и, вернув Рог в Кэлидарру, покорила бы всю Ханшеллу.
Зачаровав первую руну, Ассанта больше не сомневалась в своем предначертании. Царица билась над оставшимися рунами портала Шести, заучивая Талассат и вслушиваясь в голоса Защитницы и царского чутья. Через полгода после рождения ульмийской царевны Ассанта сочла, что готова выполнить свой долг перед Карагартом. Она собрала отряд из сорока Смертных Сестер и повела его к Затопленному храму.

* * *

Дорога длилась уже больше недели. Великая Ульма осталась позади, и стих шум ее волн.
Ассанта, наслаждаясь свободой, которую давало путешествие, пустила свою кобылу галопом, обогнала спутниц и поднялась на невысокий холм. С него дальше по дороге она увидела разношерстно одетый и вооруженный сброд. Человек десять, кто с мечом, кто с дубиной, окружили бездоспешного юношу, сжимавшего дорожный посох. На его голове белела лента паломника.
– Эй! – выкрикивал головорез, стоявший в стороне. – Не изуродуйте лицо! Такого выгоднее продать какой-нибудь тильзанской вдовушке, чем на галеры! Парень, сдавайся! Тебе будет сытнее в рабстве, чем на свободе!
Лицо юноши оставалось безмятежным. Он ударил первым. Паломник двигался размеренно и выверенно, словно заранее разучил замысловатый танец с посохом: легко уходил от ударов – и наносил ответные, умело используя численное превосходство противников. Его плавные и стремительные движения завораживали – впервые Ассанта видела Равного себе. Неужели Воплощенный? Чей?
Царское чутье нашептывало Ассанте, что гибель паломника ей на руку. Но царица не пожелала подчиниться властному течению дхарм, холодившему кончики пальцев. Она сделала знак подъехавшей Кшаран: пришло время вмешаться в драку.

* * *

Смертные Сестры повязали бандитов, не успевших сбежать, в вереницу. Их ждали галеры. Паломника подвели к Ассанте. Он опустился на колено, прижав правую ладонь к левому плечу и опустив лицо.
– Встань, – мягко приказала она.
Юноша поднялся.
Царица рассматривала его, не спешиваясь, – и дыхание у нее перехватывало: столько мощи было в его груди и столько неги в изгибе колен. Длинные черные волосы, собранные в высокий хвост, открывали сильную шею, которую хотелось обвить руками. Лезвие брадобрея давно не касалось его лица.
Ей показалось, что они уже встречались, но никак не могла вспомнить, при каких обстоятельствах.
– Дай ленту.
Юноша повиновался. Она прочитала написанное на ней.
– Из Ульма?
Тот кивнул.
– Без каравана и во враждебном вам Карагарте. Ты или безрассудно смел, или безнадежно глуп. Почему ты один?
Тот неопределенно повел плечами. Обет не позволял ему отвечать. Ассанта протянула ему ленту:
– Можешь с нами до Ризы. Но мы сначала в Затопленный храм.
Ульмиец благодарно улыбнулся и кивнул, соглашаясь.

* * *

Гул дхарм, нашептывавший об убийстве паломника, нарастал с каждым днем. Ассанта предпочитала не слышать и не слушать его: впервые ей хотелось безраздельно отдаться мужчине, хотя их безнадежно разделяли его обет и ее титул.
Однажды она проснулась раньше обычного. Выбравшись из-под плаща, царица обвела глазами небольшой лагерь в поисках паломника, но не нашла его. В неотступном сопровождении старшей сестры Ассанта обходила становище. Кшаран не скрывала недовольство – в чувствах сестры к ульмийцу она видела угрозу, царское чутье ей подсказывало, что того правильнее убить.
– Вот он! – шепнула Ассанта, зайдя за большой меловой валун.
Паломник, завязав лентой глаза, тренировался, размеренно нанося удары посохом воображаемым врагам, уходя от них и двигаясь так ловко, словно был зряч.
Понаблюдав, Ассанта громко окликнула его:
– Любой может победить воздух! Одолеешь ли меня?! Кшаран, найди мне посох!
Та нехотя отправилась выполнять приказ и вернулась со Смертными Сестрами. Паломник проявил себя умелым воином в сражении с бандитами, и всем хотелось увидеть, как царица его победит.
Они сошлись. Сначала ульмиец дрался вполсилы, но после двух пропущенных полновесных ударов в грудь и плечо понял свою ошибку и продолжил сражаться на равных.
Они кружили друг вокруг друга, выискивая уязвимости в защите и подлавливая один другого на просчетах. Это был самый долгий бой Ассанты с ее семнадцатилетия, бой, исход которого оказался не ясен, потому что Воплощенная Защитницы встретила Равного, и теперь это признала даже Кшаран.
Наконец Ассанта отпрыгнула и высоко подняла посох в знак окончания поединка.
– Ничья! – объявила она, смеясь и лаская противника взглядом. – Ты первый, ульмиец! Первый, кто не пал ни на спину, ни на колени передо мной!

* * *

После поединка паломник отошел к ручью умыться, и Ассанта исподволь наблюдала за ним. Он разделся по пояс, и девушка завороженно следила, как мягко перекатываются мышцы под смуглой кожей. Наконец царица решилась и, прихватив кувшинчик с мылом, подошла к нему.
– Думаю, тебе пора побриться! – невинно улыбнулась она и протянула нож. Ульмиец с недоумением посмотрел на нее и немного отстранился.
– Точно! Тебе же нельзя брать оружие… А я и мыло принесла. Что же нам делать? – Ассанта с притворной растерянностью смотрела на его недоумевающее лицо. – О! Придумала! Я сама тебя побрею!
Смеясь, она положила ладони ему на плечи, заставила сесть на траву, опустилась напротив и тщательно намылила ему подбородок и скулы, глядя в глаза. Его взгляд потеплел, а губы дрогнули в улыбке.
– Эй, аккуратнее, – Ассанта говорила нарочито строго. – Я же порезать могу нечаянно! Лучше натяни верную губу! Во-о-о-т та-а-а-к! – Она аккуратно провела лезвием под носом. – Усов больше нет. А теперь подставь язык под правую щеку!
Дошло до горла. Лезвие скользнуло по кадыку. Внезапно поток дхарм усилился. Ассанта уже не только ощущала его леденящие струи, но и слышала свист, переходящий в оглушающий визг:
– Режь! Убей! Режь!
Рука, подчинясь чуждой воле, медленно изменяла угол наклона лезвия. Еще немного…
Ассанта усилием отдернула нож, посмотрела на лицо ульмийца и отшатнулась. Его теплые глаза стали антрацитовыми и наполнились яростью и ненавистью. Он смотрел немного выше ее правого плеча. Ассанта обернулась, но никого не увидела. Морок, охвативший ее, прошел. Свист дхарм затих, и лишь кончики пальцев слегка покалывало.
– На что ты смотришь? – спросила царица.
Паломник вздрогнул, как будто тоже приходя в себя. Посмотрел на нее – и глаза вновь потеплели.
– Надо добрить, а то так и будешь ходить – бритый наполовину, – постаралась она свести произошедшее к шутке.
Закончив, она провела подушечками пальцев по его лицу, делая вид, что проверяет гладкость кожи. По щекам, подбородку, по контору губ… Так хотелось их коснуться – сначала пальцами, а потом своими губами… Ассанта заставила себя оторваться от его совсем поюневшего лица и рывком поднялась.
– Ну вот! Теперь ты единственный паломник в Ханшелле, которого брила сама царица! А может, и во всех Шести мирах! Даже Кшартару о таком не мечталось!
Он склонил голову, прижав правую руку к плечу в знак почтения, но она, смеясь, отмахнулась:
– Не благодари! – И зачем-то добавила: – Без бороды ты мне нравишься намного больше!

* * *

Они добрались до Затопленного храма на закате. На фоне тревожного неба чернели менгиры. Перебравшись на лошадях через обмелевшую Дарнму, отряд ступил на некогда священные камни. Ульмиец первым покинул седло и подошел к порталу Шести. Плиты, на которых он был высечен, стали альгирдовыми после обрядов Воплощенных. Паломник рассматривал руны.
– Интересуешься? – Ассанта тоже спешилась и подошла к нему.
Он кивнул, не отрывая взгляд от портала. Ассанта посмотрела туда же, внимательно изучая очертания и последовательность знаков: руна Хранительницы, руна Связи Кэлидарры и Запределья, а это… Последующий знак оказался вовсе не накопительным, как ожидалось. Воплощенная Хранительницы, укрывая Рог, могла поставить защиту от Воплощенной Защитницы, но отступать было некуда.
– Отойди, паломник! Сейчас ты увидишь нечто, что во всех Шести мирах видели лишь несколько избранных. – И царица приступила к чтению руны Раскрытия, призванной явить то, что принадлежало по праву Воплощенной Защитницы, в какой бы складке пространства оно ни было утаено. Обеими руками Ассанта чертила в воздухе руну, развернутую в длину, ширину и высоту. И ее руки оставляли огненный след, постепенно складывавшийся в единый многомерный символ, сложенный из десятков черт.
Чарование выпивало все силы, и мир вокруг блек, а то, что было важно еще мгновение назад, теряло значимость. После завершения руны у Ассанты не осталось сил даже порадоваться тому, что все удалось и оружие против Ульма и любых недоброжелателей почти в ее руках. Ноги подкашивались, и, если бы паломник ее не поддержал, она бы упала.
Линии портала засветились ядовито-зеленым контуром, а камень продолжил перерождаться в альгирд. Дхармы Извне откликнулись, и теперь оставалось ждать, когда их течение принесет Рог.
Вдруг Ассанта позвоночником ощутила изменение тока дхарм Извне. Свечение посинело, становясь все более ярким, – и вот портал превратился в световую воронку. Лучи утяжелились, приобретая плоть и вес. Перед отрядом возникли четыре пса в полтора человеческих роста. Из их глаз и пастей вырывался ядовито-синий свет. Свора набросилась на людей.
– Сомкнуть щиты! Копья вперед! Закрыть царицу! – Кшаран пришла в себя первой.
Отряд закрыл щитами Ассанту и ощетинился копьями. Но оружие из дерева и стали не могло задержать тварей Извне. Ломая древки, как прутики, кроша щиты, как слюду, псы терзали Смертных Сестер, пробиваясь к Ассанте. Царица вскинула руки, пытаясь зажечь в воздухе защитную руну, но ее силы еще не восстановились.
Ассанта бессильно смотрела, как одна за другой гибли Смертные Сестры, как Кшаран стиснула рукоять меча, готовясь к последнему бою. Взглядом царица встретилась с вожаком – и в его глазах прочитала свой приговор. Дрожащими от слабости руками она обнажила клинок и встала плечом к плечу с сестрой. Тварь оскалилась, готовясь к атаке, когда между ней и женщинами возник ульмиец. Он угрожающе выставил свой посох, точно дерево могло отогнать существ, против которых была бессильна сталь.
Неожиданно ветер усилился, а небо стремительно затянулось невесть откуда появившимися тучами.
– Прочь! Я, Рагдар Кханк, повелеваю! Ни одна тварь Извне не смеет касаться детей Кэлидарры! – впервые Ассанта услышала ульмийца.
Псы замерли в недоумении, и трое из них попятились, как будто зачуяв силу, о природе которой Ассанта не догадывалась. Вожак же еще больше оскалился и на пружинящих лапах шагнул к паломнику. Тот, словно полагая себя бессмертным, не отступил ни на полшага. Тварь занесла когтистую лапу и осклабилась, готовясь растерзать глупца.
Ассанта бросилась вперед, выставляя мечом блок, забыв о слабости, о царской гордости и о том, что она переживет ульмийца лишь на миг. Уж лучше погибнуть, чем видеть, как клыки вонзаются в его тело.
Ослепительная вспышка прочертила зигзаг по темному небу, раздался оглушительный вой. Пес, пораженный молнией, превратился в альгирдовую статую. Стая поджала хвосты и, поскуливая, нырнула обратно в портал. Паломник опустил посох, а тучи рассеялись так же внезапно, как и появились, не проронив ни капли дождя.
В центре погасшего портала зеленел альгирдовый Рог Пятой Битвы.

* * *

Поредевший отряд зализывал раны. Ассанту бил озноб, она закуталась в плащ и придвинулась к костру. Паломник помогал уцелевшим Сестрам обустроить ночлег. Кшаран уселась рядом с царицей.
– Ты по-прежнему считаешь его обычным человеком? – ядовито спросила она.
– Кем бы он ни был, он сегодня нас спас.
– Я знаю, что этот странный паломник тебе нравится. Но поверь, первая любовь исчезает быстрее, чем влага в пустынях Наккира. Он должен умереть, и ты это знаешь лучше меня. Чем дольше он живет, тем сильнее я ощущаю петлю на своем горле.
– Кшаран, я не понимаю.
– Что может быть непонятного в царском чутье?
– Почему я не почувствовала опасности, чаруя руну? Ведь мы бы погибли, если бы не паломник.
– Но мы же не погибли…
– А здесь второй вопрос. Я с первого взгляда знала, что должна его убить. Но если бы я его убила, мы бы сейчас не разговаривали… Значит, царское чутье вело нас к гибели? Но разве так бывает? Или чутье может ошибаться? Или дело не в чутье, а в Защитнице?
– В Защитнице?
– Я Воплощенная. А он – Равный. Может, его смерть не мне нужна – а Защитнице? Пусть даже ценой моей жизни?
– Тогда ты тем более должна его убить.
Ассанта промолчала, но Кшаран поняла, что не переубедила ее. Она впервые задумалась о том, не была ли мать слишком мягка, воспитывая Воплощенную…
– Ассанта! Если он Равный, то тем более опасен, – продолжила она увещевать сестру. – Он владеет неведомыми нам силами, царское чутье нас обеих толкает к убийству …
– Слушай внимательно, царевна Кшаран! И запоминай! – Никогда ещё Ассанта не говорила с любимой сестрой так холодно и отчужденно. – Если с его головы упадет хоть волос, я тебя уничтожу!

* * *

Они проводили паломника до Ризы, и там, в храме Двоих из Шести, Ассанта простилась с ним. Всю дорогу до Карагарта царица молчала. Ей было грустно, хотя поход и увенчался успехом.
На последнем перегоне Кшаран поравнялась с сестрой:
– Я тебе не говорила… Мне все время казалось, что я его уже видела.
– Мне тоже, Кшаран.
– Я вспомнила где. В Дорожном дворце. Он был с бледнокожим ублюдком и очень уверенно отбивался мечом, когда тот ослаб после чарования.
– Значит, Рагдар Кханк – друг Вальдераса Сакхары… – пробормотала Ассанта. – Я хочу знать о нем все. Озадачь соглядатаев. Но ни волоса с его головы!

Часть III

Даэрра Атальпас

Что бы мы там о себе ни воображали, но нас нет, мы не живем своими жизнями, потому что породили реальность, которая живет нами! Мы выбираем поведение, а не поступок, службу, но не служение, счастье, а не бессмертие, индивидуализм, но не индивидуальность. Мы претендуем на достаток, но не притязаем на вечность! Почему?! Да потому что мы не рискуем платить и расплачиваться, мы боимся жертв, мы трусим перед неизвестностью, открывающейся за далью поступка. Когда миром правили цари и аэды, все было иначе. Цари и аэды знают толк в жертвах и платах! Им известно, что за хоть сколько-нибудь стоящие вещи расплачиваются силами, отпущенными на существование, а порой цена и того страшнее. И они платили! И знаете, что я вам хочу сказать?! Имена этих безумцев мы помним до сих пор! Мы же… Мы разъяли великие рунические символы Вальдераса и Шести на примитивные знаки тайного канорта, мы провели электросети и пользуемся благами логических технологий, не платя им дань даже размышлениями… У нас нет шансов на будущее! Оно есть только у тех, кто готов за него платить!
Из выступления Агнеды Рукволы на конференции, посвященной первой экспедиции в предполагаемую Ксантию. Конспект студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Луна в очередной раз упала на землю, превратилась в монету, вставшую на ребро, – и покатилась. Он в очередной раз за ней побежал туда, где по ноздреватому пространству ночной мглы растекалось ядовито-зеленое свечение. Нарастал гул. Добежав до руин Заречного храма, он привычно поймал монету, превратившуюся в щит, украшенный руной Защитника, и в несколько прыжков достиг рыжеволосых юноши и девушки, пытаясь защитить их щитом от чего-то. Но снова не успел: они уже застыли, а в закрывавшейся воронке портала исчезал воробей.
Лунатизм с возрастом прошел, однако тревожный сон то и дело возвращался. Рейнаса разбудил телефон. Час дня. А по ощущениям – раннее утро…
– Да, Саф! – попробовал он придать бодрость и дружескую доброжелательность своему голосу.
– Привет, Рейнас. У нас заявка на почте, и отец уже звонил сам. Я пообещала, что координатор сайтэррского отряда свяжется с ним в ближайшее время. Позвони, пожалуйста. Дело семейное, без официального обращения Саргата не беремся.
– Принял! Перекинь мне на почту.
Несколько щелчков мышью – и вот оно, письмо от Сафирет: «Заявитель: Ханвер Арей, стоматолог, родной мир – Антарион. Женат на Раэне Арей, уроженке города Ульмион (Ханшелла). Жили в Сайтэрре, здесь же родилась их дочь, Даэрра. Когда ей исполнилось два года, мать без видимых причин собрала вещи и ушла с ребенком из дома. С тех пор местонахождение обеих неизвестно. Особые приметы Даэрры – родинка над правой бровью». Рейнас сопоставил даты пропажи и обращения – прошло четырнадцать лет! И чем тут помогут добровольцы? Впрочем, да, в бравой концепции поискового братства говорится о том, что каждый ребенок должен быть найден. И иногда кажется, что этот пункт вписан лишь из вежливости, настолько безнадежными оказываются дела, за которые приходится браться! Так, а вот и номер господина Ханвера…
– Господин Ханвер? Здравствуйте! Это Рейнас Биард, координатор поискового движения «Легда Саорра». Вы оставляли у нас заявку на поиск дочери.
– Здравствуйте, господин Рейнас! Суть вкратце я уже изложил в заявке. Могу добавить, что следствие сделало очень мало. Известно только, что моя супруга пользовалась руническим порталом в город Ульмион, в Ханшелле. Но там следы ее теряются. Я связывался со всей ее родней, со всеми знакомыми, но никто ничего не говорит. А я уже четырнадцать лет не знаю о судьбе своей дочери. Чиновники, Саргат – все отмахиваются от меня, как будто я не ребенка, а котенка ищу! Еще дело усложняется тем, что моя жена перешла через рунический портал в Ханшеллу, а вот ее возвращение в Антарион не зафиксировали. Службам же в Ханшелле судьба моей дочери интересна не больше, чем нашим, антарионским. Все в один голос твердят, что закон не нарушен, что мать имеет право передвигаться с ребенком, куда сочтет нужным, а здоров ли ребенок, вообще жив ли – не волнует никого!
Сколько подобных историй уже прослушал за три года своей поисковой деятельности Рейнас…
– Мы только добровольцы, – начал он мягко, – и не заменяем следственные органы. Так как у вас семейное дело, мы приступим к поискам, только если получим от дознавателей Саргата официальное письмо с запросом о нашей помощи. Иначе нас привлекут к судебной ответственности за вмешательство в частную жизнь, поскольку действия вашей супруги не квалифицируются законом как похищение.
– Я понимаю, я все понимаю! Письмо будет. Я думаю, они даже обрадуются, что кто-то займется их работой.
– Давайте встретимся! Вы передадите необходимые для поиска бумаги, а мы уточним некоторые детали…
– Конечно! Приходите послезавтра!

* * *

Даже накрапывающий дождик, даже серенькие тучки не погасили ослепительного золота кленовой и березовой листвы. Толкаться в фольксмобиле не хотелось, и они решили прогуляться по парку Столетия Победы у Ярмины – так маняще вились гравиевые дорожки, так пьянил влажный и еще теплый воздух месяца хиршата.
– А все же почему ты захотел со мной? – нарушил молчание Рейнас.
– Чтоб никто потом не говорил, что в «Легде Саорре» есть только один координатор – и тот юн, как побег бамбука, – полушутливо ответил Олдер. Рейнас вряд ли поверит в такое объяснение, но рассказывать про внезапно заговоривший Зов Судьбы не хотелось, тем более что он и сам не очень понимал, с чего вдруг рядовой и безнадежный поиск захолодил кончики пальцев потоком дхарм.
– Спасибо за поддержку. – Рейнас тактично сделал вид, что поверил: Олдер Мао был одним из самых загадочных людей в «Легде Саорре». Он появился два года назад, и Сафирет рассказывала, что он много лет работал дознавателем в Саргате и занимался расследованием дел о пропавших без вести. Где он служит сейчас, возможно, не знала даже она, даже ее муж Риемо. Но для всех добровольцев «Легды Саорры» Мао стал терпеливым наставником, дотошно разъяснявшим все тонкости поисковых дел.
– Все хотел спросить… Каково это, быть из семьи, создавшей «Тайны Биард»? Я же на этой игре в каком-то смысле вырос… – сменил тему Олдер.
– Да как тебе сказать… Руны Шести выучил не хуже зрителей «Пророков против стратегов». На игровые конференции могу ходить бесплатно. И, наверное, всё. Нам туда, – Рейнас кивнул в сторону новой элитной многоэтажки с подземной парковкой и прекрасно обустроенной детской площадкой. – Неплохо стоматологи зарабатывают, – добавил он, улыбнувшись.

* * *

По тому радушию, с которым господин Ханвер встречал добровольцев, было ясно, что он их ждал с вечера.
– Пожалуйста, проходите, располагайтесь! – суетливо повторял он, словно боясь, что, если будет недостаточно гостеприимен, гости уйдут.
Обстановка выдавала хороший достаток и невзыскательный вкус хозяина. В гостиной Олдер подошел к стеллажу, заставленному фотографиями.
– Супруга и дочь? – уточнил он у Ханвера.
– Да, господин…
– Мао. Меня зовут Олдер Мао. Вы не против, если я их рассмотрю? Заодно, может, выберем лучшую для ориентировки…
– Конечно, господин Мао! Делайте все, что сочтете нужным.
Краем уха слушая разговор, завязавшийся между Рейнасом и Ханвером, Олдер рассматривал фотографии. Вот счастливое семейство у роддома, вот несколько фотографий в окружении то ли родных, то ли друзей – ничего особенного… А вот фотографии с древних улиц Ульмиона – совсем неудивительно, ездили всей семьей на родину матери… А вот эта фотография занятна – Мао даже взял ее, чтобы разглядеть как следует: мать, одетая в ритуальное огненное одеяние культа Шести, держала улыбающуюся дочь, на лбу которой был начертан тюльпан.
– Простите, что перебиваю, – вмешался Олдер в разговор Ханвера и Рейнаса, – но могли бы вы уточнить, где и когда сделана эта фотография?
– Это Раэна с Даэррой на празднике Весеннего Равноденствия… Видите ли, Раэна – специалист по архаическим верованиям до эпохи Вальдераса Ульмионского университета. Но история была для нее больше чем наукой, она была ее образом жизни. Раэна с детства состояла в ульмионском клубе реконструкторов «Тюльпан» и почти не пропускала их мероприятия даже после замужества. Насколько я знаю, на этой фотографии она изображает ульмийскую жрицу Шести эпохи до правления Вальдераса, а тюльпан на лбу Даэрры – это символ их реконструкторского клуба.
– Символ реконструкторского клуба на лбу у ребенка? Интересно… А кто выбирал имя вашей дочери?
Не только Ханвер, но и Рейнас уставился на Олдера с изумлением: обоим вопрос показался не имеющим никакого отношения к делу.
– Ну… если вам интересно… – растерялся Ханвер. – Это супруга. Она настояла, чтобы дочь непременно носила ханшелльское имя, но обещала, что, когда родится сын, имя выберу я.
– А вам известно значение имени дочери?
– Ну… супруга говорила, что оно переводится с древнего ульмийского как благословенная… Я, видите ли, не аэд, не лингвист и не историк, я стоматолог и в именах не разбираюсь!
– Оно означает «обещанная», – невозмутимо пояснил Олдер. – Любопытно, кому и зачем.
Заметив ошарашенный взгляд Рейнаса, он добавил:
– На первом курсе любого аэдического университета родной язык Вальдераса – среди обязательных к изучению предметов. Без положительной оценки по нему не переводят на второй курс.
Выяснив подробности и выбрав фотографию для ориентировки, они, наконец, вышли из дома господина Ханвера.
– Есть смысл предпринимать что-то, кроме распространения ориентировки, как думаешь? Сроки большие, дело семейное… – начал Рейнас.
– Ориентировку точно распространяем. И знаешь… – Олдер говорил, а в ушах у него звенело от все нарастающего гула стремительно надвигающейся судьбы, кисти рук уже немели, как будто погрузились в поток несущихся дхарм. – Я, пожалуй, сам изучу семью госпожи Раэны Арей… Точнее, как ее там в девичестве? Велларион.

* * *

Поисковая система выдала информацию по запросу мгновенно и услужливо. Ну-ка, ну-ка, и что у нас тут? Олдер сделал небольшой глоток зеленого чая и щелкнул по ссылке, ведущей на портал Ульмионского университета. Точно, все сходится: господин Литанус Велларион, доктор исторических наук, профессор кафедры древней истории Ханшеллы. И что о вас официально сообщается, господин профессор? Та-а-ак… Родился… окончил… защитился… разработал курсы… Нет, не то… А вот это любопытно: стал достойным председателем ульмионского общества реконструкторов «Тюльпан» после смерти своего отца… И фотографии… Такое же костюмированное шоу, как и то, в котором участвовали его дочь и внучка… Судя по фотографиям, профессор Велларион любит только одно амплуа – царское. И давай-ка еще посмотрим про это общество реконструкторов… Та-а-ак, и что найдет система?
На мониторе высветилась новая череда ссылок. Да это общество не вчера появилось! И даже не позавчера! И его всегда возглавляли Велларионы… Наследственное хобби? Ханшелльцы известны своей чудаковатостью, но Велларионы превосходят все ожидания… А это что? Ссылка на ханшелльский Саргат? Любопытно… Прочитав первые строки, Олдер не поверил своим глазам, тряхнул головой, чтоб согнать морок, сделал еще глоток и начал снова. Но текст на экране не поменялся: «20-го дня сарха 1999 года по Шестимирному календарю по дороге с праздника Весеннего Равноденствия, организованного ульмионским обществом реконструкторов «Тюльпан», пропала и до настоящего времени не вернулась Даэрра Киллистан… Приметы… Была одета…» И до сих пор девушка не найдена… На момент пропажи – пятнадцать лет. А Раэна со своей дочерью ушла от мужа 21-го дня сарха по Шестимирному календарю, то есть на следующий день… Или он не прав, и между этими событиями нет никакой связи? Но настолько ли распространено имя Даэрра, чтобы считать случайностью почти одновременную пропажу двух девочек-тезок, связанных с обществом реконструкторов «Тюльпан»?

* * *

Утро Олдера началось со звонков. Первым делом он позвонил Сафирет:
– У нас нет добровольцев в Ханшелле? Совсем никого? И даже в Ульмионе? Одноглазый их побери… Да я все по этому семейному поиску, есть пара любопытных деталей, нарыл тут вчера… Ладно, может, с Рейнасом туда на Весеннее Равноденствие сгоняем… Пока.
Едва он нажал на кнопку завершения вызова, как телефон снова ожил: Рейнас был легок на помине.
– Олдер, – от волнения парень даже забыл поздороваться, – у нас отклик по ориентировке. Позвонила возможная свидетельница. Сказала, что в Саруанскую психиатрическую клинику недавно поступила пациентка с полной потерей памяти, похожая на Раэну Арей. Берем Ханвера и в Ханшеллу?

* * *

В Ханшелле благоухал месяц сарх. Воздух был нежен и тепл, как летним погожим вечером в Антарионе.
Наемный электромобиль прошуршал по желтому гравию аллеи, засаженной розовой акацией, и затормозил напротив главного входа Саруанской психиатрической клиники. Трое мужчин, оставив машину на подъездной дорожке, поднялись по ступеням и вошли в холл. Рейнас поднес к уху мобильный телефон:
– Алло! Госпожа Танрикэ? Это Рейнас, мы с вами договаривались о встрече. Со мной коллега из «Легды Саорры» и еще вероятный муж пациентки. Мы внизу!
Через некоторое время спустилась невысокая смуглая женщина – типичная ханшеллийка. Она приветливо улыбнулась:
– Здравствуйте! Я лечащий врач пациентки, которая похожа на женщину на ориентировке. Правда, наша пациентка постарше, чем на фотографии. Пройдемте в комнату для свиданий, и если вы узнаете жену, – она обращалась то ли к Ханверу, то ли к Олдеру, – расскажу подробности.

* * *

Едва войдя в комнату свиданий, едва завидев ожидавшую там женщину, Ханвер, не обращая внимания на двоих санитаров, бросился к ней.
– Раэна, Раэна, ты, мы… – От переполнявших его чувств он забыл слова. Однако женщина с недоумением отстранилась от него, когда он попытался ее обнять.
– Она меня не узнаёт? – разочарованно спросил Ханвер.
– Я же предупреждала, пациентка не помнит ни имени, ни прошлого. Но она в целом тихая, – добавила госпожа Танрикэ, кивнув санитарам. Они послушно вышли. – Больше всего любит рисовать. Она занималась флористикой?
– Нет, моя жена была историком. А почему вы так решили?
– Смотрите. – Госпожа Танрикэ достала из нагрудного кармана блокнот с ручкой и подала пациентке. Та немедленно схватила их и судорожно начала водить ручкой по бумаге.
Через пару минут на странице появился нераспустившийся тюльпан. Вслед за ним Раэна нарисовала тюльпан раскрывшийся, а потом – увядающий, два лепестка которого уже опали, и осталось только четыре. Закончив третий рисунок, Раэна подняла глаза на Мао и умоляюще произнесла:
– Даэрра Атальпас! – Помолчала мгновение и вдруг с нарастающей интонацией, переходящей в крик, начала безустанно повторять: – Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас!
– Обещанная Шести, – почти беззвучно, одними губами перевел Олдер.
– Где, где Даэрра? Где наша дочь? – занервничал Ханвер: он не понимал второе слово, которое кричала жена, но по ее крику догадался, что девочка в беде. Однако супруга никого не слышала, никого не узнавала, ее взгляд бессмысленно блуждал по стене, руки смяли блокнот, голос уже охрип, но она неустанно кричала: «Даэрра Атальпас!!!»
Госпожа Танрикэ нажала на кнопку вызова санитаров, и те вывели несчастную.
– И вот так каждый раз, стоит ей дать порисовать. Значит, не флорист?

* * *

Уже в кабинете госпожи Танрикэ, выпив предложенный ею жасминовый чай и немного успокоившись, Ханвер решительно произнес:
– Это точно моя жена, Раэна. Так как и когда она здесь оказалась?
– Совсем недавно, буквально месяц назад. Она бродила у Сайтэррского рунического портала, и на нее обратили внимание местные переходчики. Они пробовали с ней заговорить и понять, кто она и откуда. У них, конечно же, ничего не вышло, и они вызвали Саргат. Саргат же, не установив ее личность, привез женщину к нам.
– Вот как такое может быть?! – с отчаянием и возмущением выдохнул Ханвер. – Она же в розыске! А они – личность не установили! Сейчас позвоню тестю, то-то он обрадуется, узнав, что хотя бы дочь нашли!
– Господину Литанусу Веллариону? – заинтересованно уточнил Олдер, оторвавшись от рассматривания тюльпанов, нарисованных Раэной.
– Именно ему! – и Ханвер поднес к уху телефон.
– Господин Велларион, – взволнованно начал он, – у меня новость, не поверите… Нашлась Раэна! Саргат ничего не сумел, а добровольцы, взявшись за дело, отыскали ее буквально на следующий день! Да! Где? Недалеко от вас, в Саруанской психиатрической клинике. Правда, она потеряла память и не говорит, где Даэрра, но я верю, что мы и ее найдем, я убежден, что это вопрос времени! Мне вас ждать сейчас? Саруан же недалеко от Ульмиона… Как не сегодня? У вас спектакль? Но здесь же ваша дочь… Никак не можете? Хорошо, перезвоню завтра… – Ханвер спрятал телефон в карман. Он выглядел растерянным и обескураженным.
– Никогда не понимал эту семью! – наконец собрался он с мыслями. – Вот если бы мне сообщили, что моя дочь нашлась через четырнадцать лет, я бы бросил все и летел сюда. Собственно, я так и сделал. А у Литануса завтра представление его реконструкторского клуба, которое он никак не может пропустить! Он же четырнадцать лет о своей дочери ничего не знал; по крайней мере, он мне так говорил!
– А что за представление? – уточнил Олдер.
– Да они каждый год его устраивают в честь Весеннего Равноденствия. Туда даже приводят на экскурсии старших школьников: младших не пускают, так как есть жестокие сцены. Принципат Ульмиона очень одобряет и «Тюльпан», и эти спектакли: думают, что они способствуют культурному возрождению Ханшеллы.
– И билеты недешевые, – добавил Рейнас, уже нашедший страницу мероприятия в рете. – Заказываю?
– Если есть места, ближе к сцене. – Олдер продолжал крутить рисунки Раэны. – Даэрра Атальпас, – задумчиво повторил он, – Обещанная Шести или Обещанная Тюльпану…
– Кому? – Рейнас уже сбился со счета, сколько раз только за этот поиск Мао успел его удивить.
– В школе этому не учат… В ульмийском языке эпохи Вальдераса для обозначения числительных не было специальных слов, их обозначали предметами, с которыми эти числительные ассоциировались. Например, один – это солнце, месяц, рот. В разных городах ульмийского царства свои варианты. Два – это глаза, уши или руки. Четыре – ноги слона или коровы, пять – рука… Так вот, шесть – это тюльпан.
– Почему тюльпан?
– У него шесть лепестков, ни больше ни меньше. Я уверен, что тюльпан в нашем случае – это не цветок, а цифра. И мы имеем дело не с реконструкторами-флористами, а с религиозным сообществом, которое поклоняется Шести. – Олдер аккуратно вложил рисунки в свой блокнот и спрятал его во внутренний карман ветровки. – Господин Ханвер, мы вас покинем, только обязательно оповестите следствие, что супруга найдена.

* * *

Древний храм с альгирдовым порталом, куда уже стекались зрители, находился в заново отстроенном районе Ульмиона. Интерес к религиозным строениям в Ханшелле, как и в других мирах, появился лет шесть назад, с ночи свечения альгирда, а до того храм стоял в запустении, будучи убежищем для бездомных и творческим полигоном для художников-вандалов.
Вечер стоял ясный, и солнце едва коснулось горизонта.
– Добро пожаловать! – улыбнулась билетер, отрывая корешки билетов. – До начала представления вы можете погулять по храму и осмотреться! Реставрация выполнена на средства, собранные реконструкторским клубом «Тюльпан». Вы также можете пожертвовать на завершение реконструкции, – кивнула она на ящик для сбора денег.
– Спасибо. – Взгляд Олдера скользнул по жилету женщины: на нагрудном кармане был вышит тюльпан.
– Такие не только на ней, – шепнул ему Рейнас. – Посмотри!
Такие же тюльпаны были и на жилетах охранников с подписью «Охранная служба».
– И я еще не заметил никого из Саргата, – продолжал шептать Рейнас. – А вот этих насчитал уже человек десять.
– Зато понятно, откуда у них деньги на реставрацию, – усмехнулся Олдер. – Наверное, их охранная фирма неплохо зарабатывает, да еще и за театр деньги берут. Похоже, это не только семейная любовь к истории, но и семейный бизнес.
Они прошли в храм. В центре круглого амфитеатра под открытым небом располагалась покрытая каменной плиткой эллиптичекая арена, от которой ступенями, возвышаясь друг над другом, расходились кругами трибуны для зрителей. За самыми верхними рядами по кругу размещались огромные плазменные экраны – единственное свидетельство современности.
– Прям как спортивный стадион, только сиденья каменные, – прокомментировал Рейнос.
– Мраморные, – уточнил Олдер. – Давай к арене.
– А у нас и места рядом. Мы ж в третьем ряду. Сектор Корова. Это четвертый, значит?
– Быстро схватываешь. – Олдер направлялся к альгирдовому порталу с рунами Шести. Он мог поклясться, что его знакомый, великий мастер аэдического искусства господин Тарус Силлагорон, пропавший без вести шесть лет назад, счел бы их бессмысленными. Кстати, о господине Тарусе… Вот та руна – это не та ли самая, на которую Тарус обратил внимание в предполагаемой Ксантии? Олдер достал свой блокнот, открыл на нужной странице и сверил изображения. Точно, она… Та самая, из пятидесяти черт… Не ради нее ли его сюда привел поток дхарм? Надо сфотографировать…
– О, вы заинтересовались порталом Шести, господин Мао? Здравствуйте, господин Биард! – Не только увлекшийся созерцанием рун Олдер, но даже Рейнас не заметил, как подошел к ним этот человек: он как будто возник из ниоткуда.
– Мы знакомы? – стараясь не показывать того, что его застали врасплох, поинтересовался Олдер.
– Я с вами обоими заочно: руководителя аналитического отдела «Легды Саорры» и сайтэррского координатора той же организации нередко показывают в утренних антарионских передачах про детскую безопасность. Да и репортажи после ночи свечения альгирда не забыть. Это же вы находились в Заречном храме Сайтэрры, когда там появился альгирд, верно, господин Биард? Рад наконец-то лично познакомиться со звездами телеэфира. – Последняя фраза могла бы показаться иронией, если бы незнакомец не говорил так отстраненно и равнодушно.
Это был человек как человек, но Олдер точно знал, встреть он такого на улице, обязательно бы оглянулся: глаза светились альгирдовой зеленью – неужели линзы такие? И он как будто не моргает… И перстень… Камень совпадал и фактурой, и цветом с альгирдом. Но как такое возможно?
– Я неплохо знаком с рунической теорией, – бесстрастно продолжил Олдер. – Эта руна мне кажется странной…
– Словно ее не может быть, не так ли? – улыбнулся незнакомец. – Сам Вальдерас изобличил эти руны как шарлатанские и начал с ними борьбу. На всю Кэлидарру, одну из возможных вселенных, после этой, с позволения сказать, научной революции остались только альгирдовые порталы, да и то лишь потому, что у Вальдераса не оказалось инструмента, чтоб сколоть руны.
– Вы поразительно осведомлены. Вы историк?
– Можно и так сказать… Но здесь вовсе не для того, чтобы обсудить историю. Я пришел предупредить. Дверь Смерти и Дверь Жизни выглядят одинаково и открываются одним ключом. Не ошибитесь, когда придет время принимать решение, господа! Счастливо оставаться!
– Постойте, какое решение?
Но незнакомец повернулся спиной и неспешно направился к лестнице, ведущей к выходу. Олдер хотел побежать за ним, однако тот как будто растворился среди людей, спешащих занять свои места.
– Странно, – отвлек Олдера от мыслей Рейнас, недоумевающе глядящий на экран своего телефона.
– Что там у тебя?
– Вот, смотри… Я хотел его сфоткать хотя бы со спины, но… То ли переход из осени в весну на меня так действует, то ли не знаю что… Ты его видишь? – Рейнас передал Олдеру телефон.
На фотографии было все: трибуны, сидящие люди и люди, идущие по лестнице, – не было только незнакомца.
– Кстати, – Рейнас задумчиво окинул взглядом трибуны. – Тебе не кажется, что билеты покупали только коровы и руки? В смысле, те, кто в секторе Коровы и Руки? Только здесь люди одеты по-человечески. А остальные вроде как из клуба…
Действительно, в остальных четырех секторах собирались люди, одетые в стиле эпохи Вальдераса. В секторе Тюльпана одежда на всех зрителях была ярко-красной.

* * *

Темнело. Гонг, призывающий зрителей рассесться по местам, ударил в третий раз. Постепенно воцарилась тишина. Луч прожектора выхватил из мрака фигуру в центре портала. На экранах крупным планом показали лицо: Литанус Велларион. Если бы Олдер был режиссером и искал актера на роль ульмийского царя, он бы выбрал человека именно с такими чертами: широким лбом, прямым благородным контуром носа, уверенным, полным достоинства взглядом.
– Друзья! Сегодня, в день Весеннего Равноденствия, мы собрались для того, чтобы вспомнить мечты, чаяния и страхи наших предков до правления Вальдераса. Эти времена считаются в истории всех Шести миров архаическими – ведь человеческие руны еще не были начертаны, а логики только начинали познавать законы природы. Но удивительно, что даже в эти темные, как принято думать, времена во всех мирах знали, что Кэлидарра – это одна из возможных вселенных и что миров в ней всего шесть, хотя тогда не было ни одного доступного людям портала и миры не сообщались друг с другом. Откуда же наши предки, которых нынешние ученые считают варварами, знали об этом? – Литанус вопрошающе обвел трибуны взглядом.
– Атальпас! Атальпас! Атальпас! – словно по мановению дирижерской палочки проскандировали трибуны в ответ. Молчали только четвертый и пятый сектора. Олдеру становилось неуютно.
– Да! Шестеро! Наши предки чтили Шестерых и помнили их законы. Во главе своих народов они ставили царей, умевших толковать знаки Шести и готовых на жертву ради царства! Ни один человек не царской крови не был удостоен жертвенной чаши с ядом! Но Вальдерас счел этот оберегающий миры святой обычай варварством и развязал войну, призванную уничтожить даже самую память о заветах Шести!
На экранах чередовались кадры жестоких сражений и беспощадных казней.
– Так кто же был варваром? Цари, жертвовавшие собой или собственными детьми, чтобы уберечь свои миры от Господина Запределья, – или Вальдерас, учинивший бойню в Шести мирах, разрушавший порталы Шести и предававший огню храмы и древние книги?
На трибунах нарастали возмущенный ропот и шум.
– Но, к счастью, нашлись подвижники, которые устояли духом! Они пронесли то знание, которое удалось сохранить, через века и продолжают собирать по крупице учение наших предков! Они чтут обычаи и соблюдают традиции! И сегодня вы станете свидетелями мистерии, посвященной одной из них! В день Осеннего Равноденствия были брошены ритуальные кости! Они явили, что время Господина Запределья грядет и Шестеро ждут Даэрру Атальпас, чтобы укрепить границы Ханшеллы. Именно сегодня, в день Весеннего Равноденствия, Даэрра Атальпас отправится к ним!
Луч прожектора на мгновение погас, а когда он зажегся снова, все увидели, что в круге портала стоит девушка лет шестнадцати. Экраны показали ее лицо крупным планом – над ее правой бровью темнела родинка. Зажглись еще два прожектора, высветившие Литануса – и человека в кирасе и закрытом рогатом шлеме.
– Господин Запределья приближается! – громко возвестил Литанус, указывая рукой на человека в шлеме. – Даэрра Атальпас! Готова ли ты отправиться к Атальпас и просить их, чтобы они укрепили границы нашего мира, чтобы дхармы сохранили свой ток и Запределье не поглотило наше будущее?!
– Я готова, государь, – безжизненно и безвольно ответила девушка. – Я рождена Даэррой, я рождена вестницей Ханшеллы, я рождена найти путь к Атальпас и просить о заступничестве.
– Тогда испей свою чашу, Даэрра Атальпас, и найди нужные слова для демиургов, чтобы они защитили Творение от Господина Запределья!
С этими словами Литанус передал Даэрре кубок в виде тюльпана. Прожекторы ярко осветили всю арену – по ее внешнему кругу стояли люди в багряных халитских одеяниях. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, они начали повторять:
– Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас!
Зрительские трибуны подхватили эти слова, и скоро уже все пространство храма полнилось ими. Девушка медленно подносила кубок к губам.
Со стороны могло показаться, что Мао так же зачарован зрелищем, как другие зрители платных секторов. Но мысли со скоростью дхарм проносились в его голове. Ровно четырнадцать лет назад в этот же праздник без вести пропала, возвращаясь домой, девочка Даэрра, и тогда же от мужа ушла Раэна, забрав дочь по имени Даэрра… Фотография ребенка с изображением тюльпана на лбу… А месяц назад обезумевшую Раэну нашли у Сайтэррского рунического портала, рисующую тюльпаны и в отчаянии повторяющую эти же слова – Даэрра Атальпас… Родинка над правой бровью – особая примета… Ни один человек не из царской семьи не был удостоен жертвенной чаши с ядом…
– Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас!
Четырнадцать лет назад… Родинка над бровью… Ни один человек не из царской семьи не был удостоен жертвенной чаши с ядом…
– Даэрра Атальпас! Даэрра Атальпас! – Девушка уже почти поднесла кубок к губам.
– Немедленно вызывай Саргат! – бросил Олдер Рейнасу и стремительным рывком, перепрыгивая трибуны, кинулся к порталу. Несколько прыжков, похожих на полет большой сильной птицы, – и он уже стоял рядом с девушкой. Выхватив кубок из ее рук, он достал из-за пазухи удостоверение «Легды Саорры», раскрыл его и громко объявил:
– Руководитель аналитического отдела ассоциации «Легда Саорра»! Спектакль прерван до выяснения обстоятельств розыскного дела! Всех прошу оставаться на своих местах!
Его голос, усиленный начертанной где-то здесь руной Звука, разнесся над всем храмом. И хотя о «Легде Саорре» никто в Ульмионе не слышал и в любом случае руководитель аналитического отдела добровольческой организации точно не имел права прерывать спектакль, остолбенела даже охрана. Уж очень уверенным был тон Олдера – еще в Саргате он усвоил, что слова не важны: интонация власти гипнотизирует сама по себе. По крайней мере, на пару минут, если повезет.
Первым опомнился Литанус:
– Вы кто такой? И по какому праву прерываете действо? Немедленно верните кубок и покиньте храм!
Боковым зрением Олдер заметил поспешно приближавшихся охранников. Левой рукой прижав к себе кубок, правой он загородил в защитном жесте Даэрру:
– Повторяю, до выяснения розыскного дела все должны оставаться на местах! – А похоже, без драки не обойдется, только бы до Саргата продержаться.
Но охрана не успела еще подбежать к нему достаточно близко, чтоб навести порядок, как раздался другой, не менее уверенный, чем у Олдера, голос:
– Руководитель отряда «Легда Саорра – Сайтэрра»! Именем закона и Риемо Таэрдоса приказываю всем стоять! – Рейнас учился молниеносно. И он уже стоял рядом с Олдером – спиной к спине, тоже достав удостоверение – для убедительности.
Только бы продержаться до приезда Саргата…

* * *

– Вот, послушайте об этом инциденте в «Вестнике Ульмиона». – Глава Саргата Ханшеллы, господин Дормэ Аллитандус, водрузил на мясистый нос очки в толстой оправе, устроился поудобнее в кресле, развернул газету и зачитал: – «21-го дня сарха, в день Весеннего Равноденствия, историческое реконструкторское сообщество «Тюльпан» проводило свое традиционное представление-мистерию «Атальпас». Кульминацией спектакля считается инсценировка древнего жертвоприношения, в которой актриса, играющая жертву, изображает смерть от добровольно принятого яда. Но в этот раз в ход спектакля внезапно вмешались добровольцы антарионского поискового движения «Легда Саорра»: они отняли у актрисы кубок, вызвали Саргат и противостояли попыткам местных охранников восстановить порядок. Прибывшие на место офицеры задержали и самих возмутителей порядка, и руководителя «Тюльпана», известного профессора-историка господина Литануса Веллариона, и участвовавших в драке охранников до выяснения обстоятельств. Уже в участке во время допроса один из добровольцев «Легды Саорры», Олдер Мао, объяснил, что в ходе расследования заявления о пропаже матери и дочери, поступившего в добровольческое сообщество, у него возникли подозрения касательно игровой природы представления, и поэтому он прервал его до экспертизы напитка, налитого в кубок. Экспертиза была проведена и подтвердила, что напиток представлял собой раствор цикуты и был бы смертелен для исполнительницы главной роли. Заведено дело о покушении на убийство. Задержанный профессор истории Литанус Велларион взял всю вину на себя и признал, что девушка, игравшая роль жертвы, была его внучкой, Даэррой Арей, выкраденной у отца четырнадцать лет назад, и действительно должна была умереть, как требуют обычаи древних ульмийцев. Также он взял на себя ответственность за гибель пропавшей без вести четырнадцать лет назад Даэрры Киллистан, которая приходилась ему внучатой племянницей. Профессор Велларион подчеркнул, что члены его сообщества ничего не знали о его замыслах и не могут нести ответственности за его действия. В настоящий момент ведется расследование. Господин Велларион остается под стражей, остальные задержанные отпущены и будут проходить как свидетели по делу. Начальник восьмой дежурной части Саргата Ульмиона провел церемонию награждения представителей организации «Легда Саорра» за спасение жизни. Олдер Мао и Рейнас Биард получили памятные благодарственные грамоты и ценные подарки».
Господин Аллитандус выждал паузу, чтобы собеседник, стоявший у окна, полностью проникся прочитанным, и спросил:
– Ну как вам?
– Чудовищно, – вздохнул тот, по-прежнему глядя в окно и не оборачиваясь к главе ханшелльского Саргата.
– Это вы про господина Мао?
– Нет, при чем здесь господин Мао… Я про статью. Вроде бы уважаемое издание – а тексты такие, как будто редакция нанимает специалистов пресс-службы Саргата.
Господин Аллитандус вспыхнул:
– Господин Мортен, мы, кажется, не ради словесности встречаемся.
– Вы сами спросили как… Впрочем, да, давайте вернемся к господину Мао. Вы ведь ради него заставили меня слушать этот опус журналистского мастерства.
– Мне не нравится, что он идет по следу.
– Он стратег, и очень одаренный. Было бы странно, если бы он не шел по следу.
– Это очень не на руку нам! Теперь придется заминать шумиху вокруг «Тюльпана» и восстанавливать программу культурного возрождения Ханшеллы, я уж молчу о Велларионе… Может, есть смысл как-то устранить Мао?
– Господин Аллитандус, – собеседник наконец отвернулся от окна и устремил на главу Саргата Ханшеллы немигающий взгляд пронзительно-альгирдовых глаз, – у нас была возможность расправиться с господином Мао во время спектакля: он сам пошел ва-банк ради спасения Даэрры. Но охранники Атальпас не получили нужного распоряжения – и для господина Мао все закончилось хорошо. А теперь придется ждать, когда поток дхарм сложит новую возможность.
– Но вы не предупреждали о том, что охранникам стоило дать такое распоряжение…
– Из нас двоих стратег вы, а я всего лишь аэд. Раз вы не дали такого распоряжения, значит, у вас были причины, и не мое дело пытаться их постичь. Позвольте мне сделать то, зачем я пришел, и я удалюсь, так как не волен распоряжаться временем по своему усмотрению.
С этими словами господин Мортен встал напротив Аллитандуса, рукой прочертил перед его лицом незримую руну и скучным голосом без какого-либо выражения произнес на неизвестном языке несколько слов.
– Всё, господин Аллитандус, на сегодня всё.
– Не в первый раз вижу ваш аэдический стиль, но не устаю поражаться: в нас со школы вдалбливали, что аэдическое искусство – это искусство чувства, а вы у меня на глазах всякий раз опровергаете школьные истины!
– Не судите по видимости. – Мортен склонил голову в знак прощания. – До встречи. Я дам знать.
Дверь за ним закрылась бесшумно, как всегда.

* * *

Холодные капли дождя хиршата стекали по стеклам террасы «Миража», внутри которой светились уличные фонари, обвитые каким-то вьюном, – и казалось, будто, вопреки осени, здесь царит лето. Пять кружек пива дружно сошлись.
– За скорейшее выздоровление Раэны и Даэрры! – провозгласил тост Риемо.
– Ой, пожалуйста, не называйте мою дочь так! – взмолился Ханвер. – Как только они с Раэной придут в себя, я немедленно займусь оформлением документов на новое имя.
– Да уж, публичное жертвоприношение – это что-то совсем из рук вон выходящее! Кстати, странно, почему Велларион все взял на себя?! Он же главный, вроде как наоборот должны были его выгородить, – Рейнас озадаченно посмотрел на собеседников.
– Ничего удивительного, – задумчиво, как будто только себе, ответил Олдер. – Царь должен быть готов принести себя в жертву…
– Ты всерьез думаешь, что они в это верят?
– Сообщество «Тюльпан» только под этим названием существует несколько поколений, и его всегда возглавляли Велларионы. Думаю, если копнуть глубже, то выяснится, что история еще древнее. Поэтому да, они не просто верят, они именно этим и живут.
– Олдер, я все же не понимаю, а зачем Раэна уехала к ним и отдала свою дочь? – вмешалась в разговор Сафирет.
– Я спрашивал у дознавателя. Раэну с детства приучали к мысли, что ее дочь может быть отдана Атальпас. Как только погибает одна жертва, ее место занимает другая. Поэтому, когда одну Даэрру убили, Раэна, выполняя свой долг перед царем и отцом, привезла ему свою дочь. Но даже фанатизм не одолел ее материнский инстинкт полностью. Вот она и сошла с ума.
– Получается, они не каждый год убивают людей?
– Нет, совершенно точно нет. Они только каждый год разыгрывали этот спектакль, чтобы люди привыкли к зрелищу смерти на сцене. А вот приносить жертву или нет, царь определяет жребием каждый год. Если жертве повезет, она может прожить долгую жизнь, пока не выпадут черные кости.
– Долгая жизнь с ожиданием смертной казни каждый год… – Сафирет даже передернуло, когда она представила себя на месте жертвы.
– Саф, не думай больше об этом. – Рейнас ненавидел разговоры про смерть, тлен и безнадежность. – Мы же с Олдером их там припугнули. Сначала Олдер такой – мол, руководитель аналитического отдела, всем стоять! А потом я – добил их твоим именем, Ри!
– Лучше бы именем президента Кольдера! Его хоть все знают. – Риемо сохранял серьезное выражение лица, но его светло-карие глаза смеялись.
– Олдер, а как тебя озарило, что в чаше яд? – не унималась Сафирет.
– Я до конца не был уверен, но решил, что лучше вмешаюсь и ошибусь, чем не вмешаюсь – и девочка погибнет. В Саргате-то я уже не служу, так что уволить могут только из «Легды Саорры», а зарплату мне здесь и так не дают, – закончил шуткой Мао.
– Господа, я еще раз хочу поблагодарить за спасение жизни моей дочери, – Ханвер встал. – Если кому-то из вас понадобится помощь стоматолога, вы знаете мой телефон! Всегда и совершенно безвозмездно! Всего доброго!
– Саф, еще что-нибудь? – Риемо тоже встал. – Хочу заказать пива.
Сафирет отрицательно покачала головой.
– Я с тобой, – откликнулся Рейнас. – Присмотрю десерт.
Олдер и Сафирет остались за столиком вдвоем.
– Саф, – тихо начал Олдер, – мне нужна твоя помощь. Ты совсем забросила аэдическое искусство?
– Если я буду им заниматься так же, как при Тарусе, то не смогу оставаться с Ри, ты же знаешь.
– Ну да, ну да… Но ты в любом случае разбираешься в этом намного лучше меня. Время поговорить о Тарусе…
Брови Сафирет удивленно приподнялись.
– Я ведь уже не в Саргате, у меня, так сказать, личное расследование. В предполагаемой Ксантии Тарус обратил внимание на одну руну, начертанную на древнем портале. Она была одна такая среди стандартных портальных рун. Вот, – показал Мао блокнот. – И в этом контексте она очень заинтересовала Таруса. Но, наверное, он не знал, что руна встречается еще в контексте порталов храмов Шести, вот фотография, посмотри.
Сафирет взглянула на экран телефона Мао.
– Но на порталах Шести обычно этой руны нет, мы их тщательно изучаем на втором курсе, особенно те, которые на альгирде! – воскликнула она.
– Вот именно! Ладно, пропустили ксантийский портал – но почему господин Силлагорон не знал о существовании этой руны на портале в Ульмионе? Пожалуйста, выясни, есть ли что-то про эту руну в аэдических библиотеках. Фото я сейчас перешлю.
– Олдер, одна тебе! – Риемо поставил две кружи пива. – О чем это вы?
– Встретил руну, которую не узнал, и уточнял у Сафирет ее значение, – буднично ответил Мао, пристально глядя той в глаза. Она поняла – не говорить ничего никому, даже мужу.
В глазах Риемо вспыхнул интерес, но уже через мгновение он как ни в чем не бывало продолжил шутить и расспрашивать Олдера и Рейнаса о подробностях поиска Даэрры.

Руны света

Наша эпоха наполнена подделками и симулякрами! Вещи и люди давно утеряли свою вещественность, став тенями самих себя! Рассудите сами: сколько вы знаете врачей, учителей, инженеров, историков, отцов, матерей, мужей, жен, которые таковыми прикидываются, но не являются?! Как много подобий и как мало подлинников! Но есть призвание, которое не терпит подделок! Есть искусство, в котором остаются лишь те, кто ему принадлежит! Поддельных аэдов не бывает, господа! Руны повинуются только истинным чувствам и мыслям, потому что тень никогда не породит свет!
Из выступления Агнеды Рукволы на конференции, посвященной первой экспедиции в предполагаемую Ксантию. Конспект студента первого курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

– Они хотят восстановить все храмы Шести, разрушенные Вальдерасом! Вот, послушай: «Одним из лауреатов президентского гранта является общественная организация «Колокол памяти», предложившая проект «Духовные врата Сайтэрры». На реализацию программы грант-оператор, фонд «Голубые грани», выделяет…»
Процессор угрожающе зашипел и выключился. Риемо с неудовольствием посмотрел на ссутулившуюся напротив Сафирет. Отодвинув клавиатуру, она с отрешенным видом водила правой ладонью над листком с какой-то руной. Ее половина стола была загромождена справочниками и словарями по аэдическому искусству.
– Саф, ты вообще меня слушала?
– Что? – Она даже вздрогнула от неожиданности.
– Ясно. Но это ладно. Меня больше тревожит, что у нас снова техника ломается. Похоже, эхо возвращается.
– Извини, я даже предположить не могла, что эта руна повлияет на эхо.
– Саф, я понимаю, ты заплатила слишком высокую цену, чтобы жить со мной, и, если ты решила вернуться к своему призванию, я тебя поддержу. Но я не готов отказаться от технологий логиков. Мы рискуем оказаться в трудном положении…
– Ри, брось. Никакое искусство аэдов не заменит мне тебя. Я в самом деле не ожидала такого эффекта с этой руной.
– А хоть что за руна?
Сафирет замялась: Олдер дал ей понять, что его просьба о помощи должна остаться между ними. Но за все пять лет жизни с Риемо она ни разу ничего от него не скрыла.
– Олдер попросил, – наконец неуверенно пробормотала она.
– Тогда, в «Мираже», когда мы праздновали спасение Даэрры?
Она кивнула.
– И у меня ничего не выходит, я даже не понимаю, зачем продолжаю это исследование: знаки Шести бессмысленны, все до единого!
– Но ведь что-то происходит, когда ты пытаешься их чаровать. Во всяком случае, техника отказывает. А почему Мао вдруг заинтересовался рунами Шести?
– Да не он один… Я тоже: эта руна как-то связана с исчезновением господина Таруса. Олдер наконец-то мне рассказал о том, зачем они тогда отправились в предполагаемую Ксантию.
– В предполагаемой Ксантии есть руны Шести?! Я, конечно, не аэд, но со школы помню, что Вальдерас уничтожал все, что связано с культом…
– Есть одна непонятная руна… Она начертана и на ксантийском портале Вальдераса, и в ульмионском храме, где Даэрру пытались принести в жертву.
– А ты сама-то портал с этой руной в предполагаемой Ксантии видела?
– Нет. Тарус отослал меня в архивы. Я думаю, он не хотел меня посвящать в дела Саргата.
– Кажется, это расследование становится и моим делом, если я не хочу, чтобы вся техника в доме вышла из строя из-за штудий моей любимой. Давай, рассказывай с начала, то есть с Таруса.

* * *

Осенний путь, как и шесть лет назад, лежал в предполагаемую Ксантию. Только теперь Сафирет была не с Мао и не с господином Тарусом, а с Риемо, предложившим осмотреть тот на первый взгляд ничем не примечательный рунный портал, заинтересовавший господина Силлагорона. Она собиралась позвать Олдера, однако Риемо был против: «Саф, если что-то изменилось, скажи прямо. Но если я ошибаюсь, если я вижу лишь то, что подсказывает мне страх потерять тебя, давай в этот раз без Мао: я неплохой стратег, как и он; вряд ли существует нечто, что мог бы сделать он, но не смог бы я».
Сафирет не решилась спорить: она не умела объяснить мужу, что с того момента, как она отчаянно стучалась в дверь Мао с криком, что пропал ее любимый учитель, между нею и Олдером протянулась невидимая прочная нить, природу которой она и сама не понимала. Это чувство не было ни влюбленностью, ни дружбой. Скорее, некое родство. И конечно, позвать Олдера навестить рунный портал в предполагаемой Ксантии было бы мудро: она хоть и не являлась стратегом, но знала это точно. Однако Сафирет никогда не предпринимала даже самых верных шагов, продиктованных здравым смыслом, если опасалась причинить хоть малейшую боль безгранично любимому человеку.
Они отправились вдвоем, без Мао.

* * *

За шесть лет многое поменялось в предполагаемой Ксантии. Прибывающих из других миров встречал уже не господин Ормузд Горран, а офицер таможенной службы Ханшеллы. Паспортный контроль проходил со всей положенной строгостью. Но удостоверение лектора сайтэррского университета имени великого стратега Каоры Риццу по-прежнему вызывало уважение даже у самых дотошных блюстителей порядка в предполагаемой Ксантии, и вскоре Сафирет уже спускалась по тем же стертым ступеням, что и Олдер с Тарусом шесть лет назад, а Риемо освещал древнюю лестницу масляным фонарем.
Наконец они добрались до небольшого помещения, в котором не было ничего, кроме рунического портала, заблокированного ханшеллийскими аэдами, чтобы никто не смог телепортироваться в предполагаемую Ксантию, минуя таможенный контроль. Сафирет провела рукой по световым рунам, начертанным на стене, и сверху разлился мягкий белый свет.
Изучив оригинал интересовавшей ее руны, убедившись, что Олдер скопировал ее верно, и тщетно поискав способы чарования, Сафирет со вздохом сдалась. Больше здесь делать было нечего.

* * *

Они вернулись домой в тот же вечер. Сафирет выглядела усталой и отстраненной, как будто чаровала сложнейшие руны, требующие больших эмоциональных затрат. Она приняла душ, облачилась в пижаму и молча отодвинула клавиатуру, освобождая рабочее место.
– Уверена? – обеспокоился Риемо. – Может, лучше поспать?
Сафирет только отрицательно покачала головой.
– Ну как знаешь. – Риемо, решив однажды, что его супруга слишком упряма, чтобы тратить время на споры с ней, никогда не пытался ее переубедить, даже если она творила откровенные глупости. – Только постарайся во время своих штудий не вырубить лампы, – попытался он пошутить и лег спать.

* * *

Был третий час ночи, когда зазвонил мобильный телефон. Это означало только одно: требуется поиск, результат которого решает вопрос жизни и смерти; последние четыре года ни по каким другим делам Олдеру в такое время не звонили.
– Ри? Что стряслось?
– Приезжай срочно. Саф пропала.
– К… м… э… То есть в каком смысле? – Даже новость о том, что Кольдер Аддар решил назначить его своим преемником, не произвела бы на Олдера такое впечатление.
– В прямом. Я ложился спать – была дома, проснулся – нет. В общем, приезжай, не по телефону же. Рейнас уже в пути.

* * *

Друзья собрались на кухне, так как в комнате Риемо и Сафирет работали дознаватели.
– Так как ты обнаружил, что Саф пропала? – уточнил Рейнас.
– Встал попить, заметил, что она не в постели. Думал, на кухне, но ее там не оказалось. В туалете и ванной тоже. Все вещи на месте, включая деньги, телефон, пальто и паспорт. Словно ушла, в чем была – в пижаме и тапках. Причем не через дверь, а через окно, потому что дверь заперта изнутри и ключи на месте. Хотя окно тоже было закрыто, да и высоковато выходить через него, одиннадцатый этаж все-таки. Кстати, хотя заявление я подавал в Саргат, на вызов приехали дознаватели Адарата.
– Адарата? – Олдер насторожился. – Это может быть связано с тем, что ты общаешься с их руководством?
– Так я и с руководством Саргата общаюсь. И есть еще одна необъяснимая вещь… Но это надо видеть, подождем, когда дознаватели уедут.
В этот момент на кухню вошел старший дознаватель оперативной группы:
– Господин Таэрдос? Во-первых, подпишите документы о неразглашении, а во-вторых, стол и бумаги пропавшей мы вынуждены изъять. Господа, могу попросить вас быть понятыми? Разумеется, с вас тоже подписка о неразглашении. – Последнее относилось уже к Рейнасу и Олдеру.
Те только обескураженно кивнули. По закону дознаватели Адарата имели право и на первичный осмотр места, и на изъятие улик, но обычно пользовались этим только в рамках политического сыска. Пропажа взрослого человека, по крайней мере в первые дни, всегда считалась делом Саргата. Но когда дознаватель пригласил их в комнату для описи изымаемого имущества, Олдер все понял. Металл столешницы частично переродился в альгирд. Пока оперативники заполняли протоколы, Олдер успел взглянуть на лист с той стороны, где всегда работала Сафирет: на нем была тщательно выписана руна Всадника.

* * *

– Вы были в предполагаемой Ксантии? – без обиняков спросил Олдер, когда дознаватели уехали.
– И как ты догадался? – Голос Риемо звучал ровно: он словно даже не удивился вопросу.
– Я полагаю, что ты отлично знаешь как, – в тон ему, без эмоций, ответил Олдер.
– Хотя сейчас и не время выяснять отношения, но перед тем, как приступим к поискам, предупреждаю: никогда больше не имей дел и тайн с моей женой, не посвятив меня.
– Твоя жена – умная взрослая женщина и сама решает, в какие вопросы тебя посвящать, а в какие нет. И раз вы были в предполагаемой Ксантии, значит, она тебе рассказала все, что ей известно. Я только никак не могу взять в толк: ты же стратег, неужели не возникло ни малейшего предчувствия, что ее нельзя отпускать туда?!
– А мой ответ на твой вопрос поможет нам в поисках?
– На этот – вряд ли. Но вот ответы на другие вопросы могут оказаться очень полезны: я расследовал подобное исчезновение человека шесть лет назад. Детально, пошагово расскажи, что Сафирет делала в зале портала.
– Пошагово? В помещении с известным тебе порталом она активировала световые руны, потом подошла к порталу, отыскала эту вашу руну. Потом деактивировала световые руны, и мы вернулись обратно.
– А она переписала руну портала?
– Нет, пыталась чаровать.
– И всё?
– Всё.
– А когда вы уходили, у нее настроение изменилось?
– Да. Она стала очень вялой, ночевать в предполагаемой Ксантии отказалась, спешила домой. А когда добрались до дома, решила работать.
Олдера накрывало отчаяние от собственного бессилия: история повторялась – а у него по-прежнему не было ключа к разгадке тайны, и ведь именно сейчас так нужна любая зацепка! Он ощущал протянувшиеся между ним и Сафирет незримые нити – судьбы, симпатии, дружбы. И в конце концов, он обещал ей шесть лет назад, что не допустит, чтобы она пропала. Не сдержал он своего обещания! Зачем она вообще отправилась в предполагаемую Ксантию без него? У нее же имелось все необходимое для исследования, ей необязательно было самой смотреть на этот портал! И зря, зря она рассказала о своих исследованиях Риемо. Он, конечно, ее муж, конечно, она его любит, да у Олдера и самого с ним отношения дружеские… Но было что-то, чего он не умел пока объяснить, а мог только довериться своему чутью. Зря, зря, милая Саф, ты посвятила его в наши дела!
– Ребят, может, уже начнем поиски, а?! – прервал затянувшееся молчание Рейнас. – Про стол рассказывать нельзя, но информационную поддержку поиска-то организовать надо! Расклеить ориентировки, опросить людей! Обзвон больниц тоже никто не отменял!
– Да, конечно, давайте к делу, – опустошенно согласился Олдер: четыре человека пропали при тех же обстоятельствах, первый из них – 25 лет, последний – 6 лет назад. И ни одной зацепки! Ни подсказки о постигшей их судьбе! Вряд ли с Саф будет иначе. На дворе уже конец ханнитха, она в пижаме и тапочках, ключи на месте, дверь заперта – куда можно пропасть?! Где расклеивать ориентировки, кого опрашивать? Но Рейнас прав: уж лучше так, чем ничего не делать.

* * *

Поиски Сафирет прогремели по всему Антариону и даже затронули другие пять миров. Все поисковое сообщество отозвалось на исчезновение соосновательницы «Легды Саорры». Журналисты также не остались в стороне – и по всем телевизионным каналам, радиоэфирам, по всей желтой и нежелтой прессе прокатилась лавина интервью, расследований, самых невероятных гипотез и догадок. Ориентировки на пропавшую были расклеены по всем городам, ее фотографиями пестрели форумы и социальные сети. Жители Антариона запомнили лицо Сафирет так же хорошо, как и самого Кольдера Аддара, и узнать ее мог бы любой. Но все оказалось тщетно. Месяцы летели, а поиски не продвигались ни на шаг.

В руинах Ярмиона

Конечно, переоценить вклад Агнеды Рукволы в открытие предполагаемой Ксантии невозможно. Конечно, именно его одержимость, истовая вера в ее существование привели аэдов к наккирским руинам, которые принято считать первой столицей Шестимирного Ульма. Но очень жаль, что история забывает менее яркие имена. Ведь в одиночку, без помощи и поддержки первой жены, Агнеда бы не справился! Альтирэ Дорран в не меньшей степени, чем он, заслуживает звания первооткрывателя! Я очень надеюсь, что на ее родине, в Ярмионе, однажды появится музей, посвященный ей. Нам необходима память, что аэд-женщина жертвует не только семейным счастьем, но и подчас своей славой.
Оруба Матар, лекция, посвященная открытию предполагаемой Ксантии. Конспект студента второго курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

– В трагедии «Зов Каоры Риццу» главный герой ради победы жертвует другом и оправдывается Зовом Судьбы. К следующему уроку напишите эссе на тему, согласны ли вы с выбором Каоры.
– Но, госпожа Дорран, Риццу был стратегом, а мы обычные люди.
– Балеард, выбор между совестью и личным благом может встать перед любым человеком. Впрочем, если хочешь, напиши эссе на тему, касается ли это только Каоры или и нас тоже.
Прозвенел звонок. Подростки зашумели.
– Ладно, ладно, урок окончен! Можете идти. – Клеана и сама торопилась на вокзал, встретить Олдера.

* * *

Перрон Ярмиона гудел. Пахло прибывшим поездом, царила сутолока, а встречавшие и приехавшие искали друг друга в толпе. В свежем небе сарха кружили речные чайки.
Цепкий взгляд Клеаны сразу выхватил Олдера, и она поспешила к нему:
– Ты на все выходные?
Тот кивнул. Он выглядел подавленным, лицо осунулось, а под глазами залегли тени.
– Давай скорее домой. Я тесто поставила, плюшек напечем. А завтра на учения кинологов. Я с Лессой, а ты статистом. Обрадуются все, особенно Леора: своих переискали по несколько раз! Теперь собаки отлично находят в лесу членов «ЯрСпаса», но задачи-то другие.
– Лесса дома с тестом?! Не боишься, что она его опять сожрет? – оживился он.
– Не-е-е. Хотя Леора уверяет, что собаки не запоминают еду, которой отравились, но, если Лессе к носу поднести тесто, она от него убегает.
Так, болтая о пустяках, они шли к дому.

* * *

Госпожа Клеана Дорран проживала в небольшой двухкомнатной квартире на четвертом этаже. Еще там жили муж, сын, дочь, золотисто-рыжая собака Лесса и полулысый кот Кошмар, похожий на крысиного короля. В эти удивительные две комнаты, нарушая всякую физику пространства, вмещались все и вся: взрослые, дети, животные, бесконечный караван гостей, предметы обихода и быта, снаряжение для поиска заблудившихся грибников, обширная библиотека классической и приключенческой литературы, картины с загадочными сюжетами, подаренные подругой-художницей, детский уголок и многое-многое еще. Вмещая целую вселенную, комнаты оставались просторными вопреки метражу, указанному в счетах за отопление. Олдер подозревал, что Клеана использует руну Расширения пространства, но дело было не в рунах, а в хозяйке. Она с ее неуемным темпераментом создавала атмосферу кипучей деятельности, в которой никто, кроме Кошмара, не мог оставаться пассивным.
И был у Клеаны еще один дар, который Олдер не встречал ни в ком: при ней как будто зажигалось яркое доброе солнце, лучи которого пробивались через самые мрачные тучи и рассеивали самый пугающий мрак. Вот и сейчас, переступив порог ее дома и наблюдая, как мягкие полные руки с изящными гибкими запястьями раскатывают тесто для плюшек, он почувствовал, что злое уныние отступает.
Его взгляд упал на давно изученную карту Великой Ульмы, висящую над обеденным столом: она была испещрена пометками госпожи Дорран и самого Агнеды Рукволы, указывающими на возможное местонахождение предполагаемой Ксантии, на ту пору еще не открытой.
– Тетя Альти очень обрадовалась твоему приезду, но я предупредила, что в этот раз ты можешь не успеть ее навестить.
– Не знаю, Клео, подумаем… Встречам с госпожой-аэдом я рад всегда. А ты никогда не жалела, что не пошла по пути тетки? Она сокрушалась, что ты похоронила свой талант аэда…
– А мама сокрушалась, что тетя Альти так и осталась без детей и мужа. Женщине сложнее, чем мужчине: редко удается совместить искусство с семейным счастьем. Давай лучше о тебе. С женой все плохо? – спросила она, щедро смазывая тесто топленым сливочным маслом.
– Я ушел. В этот раз навсегда. И не перестаю думать о Саф…
– Я тоже. Она и моя подруга.
– Тебе хоть не в чем себя винить. А я…
– А что ты? Главный подозреваемый – Риемо.
Олдер вздохнул. Он еще ни с кем не делился мыслями по поводу Сафирет, но они не отпускали.
– Расскажу, если пообещаешь молчать и ничего не предпринимать без моего ведома.
Клеана удивленно посмотрела на него:
– Даже не представляю, какие такие тайны про Саф ты можешь поведать! Но я не из болтливых, ты же знаешь.
– Зато из деятельных! С тебя станется помчаться в предполагаемую Ксантию.
– Пока что не понимаю, о чем ты, но обещаю, что без тебя не помчусь.
Олдер вздохнул:
– Я уже рассказывал Саф… Итак, шесть лет назад, будучи старшим дознавателем Саргата, я расследовал дело об исчезновении великого мастера-аэда господина Фельтауза…
Когда он закончил рассказ, по всей квартире уже раздавался аромат плюшек. Пятилетняя Делисса со счастливым воплем «Мама испекла плюшки!» вбежала на кухню. За ее спиной маячила любопытствующая рыжая морда Лессы, которая не переступала порог вовсе не из-за врожденного чувства такта, а опасаясь бурного гнева хозяйки.
– Я все равно не поняла. – Клеана начала перекладывать плюшки с противня на широкое блюдо. – А за что себя-то винишь?
– Она же пропала, выполняя мою просьбу…
– Какую просьбу?! Ты ее не посылал в предполагаемую Ксантию. Вопрос в другом: рассказала ли Саф эту историю Риемо. Он же стратег, он не мог не почувствовать, что для близкого человека это путешествие опасно. И дай мне на эту руну взглянуть, все же тетка – великий аэд, да и пять лет в Ярмионском аэдическом университете чему-то научили…
– Он наверняка почувствовал, но не обратил внимания, а теперь стыдится признаться… Так случается, со мной тоже … – Олдер открыл свой блокнот. – Вот.
Клеана вытерла руки полосатым полотенцем и внимательно вгляделась в нарисованную руну.
– Какая занятная стилистика… Ни среди древних рун, ни среди нынешних не припоминаю ничего подобного. – Она сфотографировала страницу на телефон. – Я на досуге подумаю. А теперь стелиться и укладывать детей! Главное, не проспать. Леора меня убьет, если не придем.

* * *

Занятие кинологов ярмионского поискового отряда «ЯрСпас» проходило в руинах в небольшом лесу на левом берегу Ярмины. В эпоху Вальдераса здесь был храм Шести, но с тех пор его бесчисленное число раз перестраивали под разные нужды. Пять лет назад, в ночь свечения альгирда, поднялась волна интереса к единственному на ту пору альгирдовому порталу Антариона. Мэрия решила вернуть ему исторический облик. На реконструкцию потратили немало талерионов из денег налогоплательщиков, но так ее и не закончили. Разразился коррупционный скандал, мэр угодил в тюрьму, а его преемник оказался намного рачительнее и сэкономил даже на заморозке стройки: ни одного заграждения не возвели. Руины стали любимым пристанищем наркоманов, религиозных визионеров, подростков, счастливых и несчастных влюбленных и волонтеров «ЯрСпаса», проводящих здесь поисковые учения, а иногда и поиски пропавших людей.
Собирались на трибунах около восточного входа. Руководитель кинологов Леора уже инструктировала статистов, когда увидела торопившихся Клеану, Мао и Лессу.
– А вот и ты! – обрадовалась она. – С самим Олдером!
– Привет всем! – Клеана немного запыхалась от спешки. – Леора, а можно Олдер будет моим статистом?
– Нет! – отрезала Леора. – Иначе Лесса научится искать только его. Господа статисты! Разбирайте контейнеры с угощением для собак. Сначала даете понюхать его животному, которое будет вас искать. Затем отходите, прячетесь и по рации сообщаете о своей готовности. Когда собака к вам приблизится, вы не вступаете с ней в визуальный контакт, не обозначаете своего местонахождения, не зовете и не привлекаете ее внимания! Она обязана найти вас сама. Когда собака вас обнаружит, вы не реагируете на нее до тех пор, пока она не подаст голос. Только после того, как она залает, можно открыть контейнер и похвалить. Вопросы?
Вопросов не было. Статисты расходились. Олдер взял контейнер и, встретившись взглядом с Клеаной, нарочито развел руками: мол, а что поделать?
– Дорогие кинологи! – продолжила Леора. – Напоминаю, что во время поисков собака не должна отвлекаться на посторонние запахи, действия или следы. Если вы заметите статиста раньше собаки, не подсказывайте и не облегчайте ей работу. Кстати… Клео, может, оставишь отрядный телефон? А то зазвонит не вовремя…
– Так это ж Лессе отвлекаться нельзя, не мне, – улыбнулась Клеана. – Сегодня мое дежурство, а лес здесь маленький, связь есть везде.

* * *

Вскоре статист Клеаны сообщил по рации, что он на месте. Та дала Лессе команду, и собака взяла след. Минут десять она шла по лесу, водя носом, иногда замирая, приподняв золотисто-рыжий мохнатый хвост. Но вдруг, вскинув голову, со всех лап сначала бросилась вперед, потом, резко развернувшись, подбежала к Клеане, а затем снова умчалась, уже не оборачиваясь на хозяйку.
– Лесса, ко мне! – Но собака как будто и не слышала. – Лесса, стой, сука рыжая! – Клеана ускорила шаг, однако догнать взбесившуюся псину не получалось: приходилось огибать овражки и большие бревна, потому что перепрыгивать их с той же легкостью, что и Лесса, она не умела.
– Лесса, ко мне! – выкрикнула Клеана снова, задыхаясь. – Лесса, ко мне, вкусняшку дам! – Но собака не заинтересовалась даже угощением.
– И какой бес в тебя вселился, а?! – Клеане уже казалось, что от бега ее сердце сейчас вырвется из груди, но лес внезапно кончился: перед ней, как из морока, выросли храмовые руины…
– Вот как ты умудрилась дать такой крюк, дурная собака?! – Клеана прошла через восточный вход в бывший храм, и Лесса покорно последовала за ней, делая вид, что она послушна хозяйке и была таковой все это время. – Леора, я не понимаю, что случилось с Лессой! Наверное, нужно давать отбой статисту. Леора? – На трибуне храма не оказалось никаких следов штаба, и на поросшей травой арене тоже никого не было.
– Леора? Есть кто? Ребят, эй, это совсем не смешно! – По взмокшей спине Клеаны пробежал холодок. Около альгирдового портала двое чаровали начертанные в альгирде руны, хотя за мгновение до этого арена была пуста. Сафирет и Риемо. Клеана с силой ущипнула себя за запястье, но видение не исчезало. Она схватила телефон и набрала Олдеру. «Данный вид связи недоступен для абонента», – ответила трубка. И кому бы Клеана ни звонила, ответ не менялся.
Убежать? Вернуться вместе с Олдером? Но вдруг этих двоих здесь уже не будет – и она так и не узнает, что здесь сейчас происходит!
Несмотря на охватывающую ее жуть, любопытство вынуждало подчиниться логике происходящего.
– Саф! Где ты пропадала? Откуда вы оба здесь?!
Сафирет недоуменно уставилась на нее.
– Хранительница, если ты будешь говорить, а не биться, Запределье нас поглотит, – и указала на портал. В нем клубилась ядовитая зелень и мелькали всполохи теней.
Сафирет заговорила нараспев, даже не по-древнеульмийски, водя рукой по воздуху, оставляя горящие черты сложнейшей руны. Завершив начертание, Сафирет приняла его на ладонь и, не замолкая, направила ее на портал. От ладони хлынула золотистая струя света, рассеивающая тени в зеленой мгле. Риемо делал то же самое.
– Саф, это же руны Шести!
– Хранительница, мне некогда понимать язык, на котором ты говоришь! А тебе – некогда на нем говорить! Сражайся!
Губы и руки Клеаны, подчиняясь неведомой воле, тоже задвигались… Она не знала ни слов, которые произносила, ни руну, которую чертала по воздуху, но чувствовала, что сейчас это самое важное действие на свете, что если позволить зеленоватой мгле с кроющимися в ней тенями вырваться из портала, то не останется ни разума, ни осмысления, ни архитектуры вселенной.
Однако сопротивление безымянной мглы нарастало, а руны истощали заклинателей. С каждым заклятием начертанные знаки тускнели, струи света истончались.
– Мы не справимся, – покачал головой Риемо. – Я иду в Запределье – уязвить его изнутри.
Сафирет бросилась было его удерживать, но он, упрямясь, встал на портал – и зеленая мгла поглотила его.
Сафирет с отчаянием смотрела на Клеану:
– Никто не возвращался из Запределья! Вдруг и он не вернется? Я не вынесу, если он не вернется!
Клеана чувствовала себя заложницей безумного режиссера. Она не могла отказаться от своей роли и с неожиданной для себя готовностью произносила слова уже написанной пьесы быстрее, чем успевала их осознать, хотя ей хотелось убежать или проснуться… Но возможности скрыться у нее было не больше, чем у марионетки в руках кукольника, словно иная сила овладела ее телом и языком, оставив ей только свободную мысль наблюдателя. Невыносимо душный сон, от которого невозможно пробудиться…
По поверхности мглы портала прошла рябь, руны вспыхнули – и появился Риемо. Его глаза стали альгирдовыми, а вокруг него роились тени мелких хищных птиц. Лесса поджала хвост, ощерилась, шерсть на холке поднялась дыбом… Но Сафирет повисла у Риемо на шее:
– Ты смог, ты вернулся, любовь моя!
Неужели не замечает?!
Декорации сменились: исчезли полуразрушенные трибуны, возникли стены, ковры и прочая обстановка квартиры Сафирет и Риемо, в точности как Клеана запомнила ее после последнего своего приезда в гости. Только альгирдовый портал неуместно зеленел посреди комнаты… Риемо недобро посматривал на жену и Клеану альгирдовыми глазами, а Сафирет по-прежнему не замечала изменений в нем.
– Саф! Саф! – Решив считать происходящее сном, Клеана действовала, как и должно доброй подруге. – Саф! Разве ты не видишь?! Очнись! Это не Ри!
Но Сафирет отворачивалась и не смотрела на мужа, чтоб не увидеть правды…
– Ты ничего не изменишь, Хранительница, – жутко улыбнулся Риемо. И поднял ладонь, на которой холодно разгоралась красная руна…
Тело действовало быстрее, чем мысль. Клеана вскинула руку, и когда с ладони Риемо сорвался смертоносный алый луч, он уперся в рунический щит, которым Клеана успела закрыть подругу…
– В следующий раз щит не спасет! – скривил губы Риемо и рассыпался стаей воробьев, которые вылетели в окно…
Стены пропали, они с Сафирет снова оказались около портала, окруженные трибунами храма… Сафирет осознала потерю и зарыдала. Ее рыдания были как гроза без дождя: она кричала, всхлипывала – но глаза оставались сухими.
– Я не отпущу, я не позволю тебе уйти! – провыла она в портал. – Пусть они убили тебя – я верну тебе жизнь!
И Сафирет начала чаровать. Воздух под ее руками зажигался, подчиняясь ее слову и рождая новую руну.
– Саф! Не рунами возвращают жизнь!
– Даже не пытайся! Не остановишь! Ни ты, ни Хранитель, ни Защитник! Я его создам!
– Твое создание не будет им, опомнись!
Но Сафирет не слушала и продолжала творить самое страшное начертание из всех известных людям рун Шести, состоявшее из острых диковинных углов. Пересечения черт читались как зазубрины отравленного кинжала. Так возникла руна Всадника, Жнеца…
Сафирет, почти срываясь на визг, заклинала созданное начертание:
– Создатель! Отныне ты Всадник – настигни самозванца, осмелившегося принять твой облик! И отныне ты Жнец – забери его жизнь, верни свою!
Дхармы заколебались. Сначала возникла полупрозрачная тень, но постепенно она обретала плоть. Перед Клеаной стоял Риемо. Только глаза у него были альгирдовые, как у создания Запределья.
Сафирет замерла, как кукла, отложенная кукольником. А Риемо, воссозданный из руны, шагнул к Клеане. Чем больше он удалялся от Сафирет, тем невыразительнее делалось его лицо, тем менее он походил на Риемо.
– Здравствуйте, госпожа Дорран! Теперь вам известна история руны Всадника – моя история. Люди зовут меня Мортен. Напомните вашей подруге, что из Запределья вернулся не Создатель. И я – тоже не он, а лишь руна, лишь измысел боли Создательницы.
Мортен вслушался.
– Он совсем близко, он скоро будет здесь со всей своей стаей… Вы же еще не готовы к битве! Спасайтесь!
Лесса отчаянно залаяла, и ее лай, переходящий в вой ужаса, вывел Клеану из транса. Никогда в жизни она не бегала так, как в эти минуты, спасая жизнь и рассудок. Она не замечала ни поваленных деревьев, ни овражков, ни корней, выпиравших из земли, – она летела по лесу прочь от руин, прочь от миража.
Когда дыхание кончилось, сил не осталось и она уже была готова сдаться, кусты поредели. В последних вечерних отблесках снова высились руины.
Сон? Может ли случившееся быть не сном?!

* * *

Замаячили лучи фонарей, и в их свете Клеана различила ярко-оранжевые жилеты поисковиков. Лесса, радостно залаяв, побежала им навстречу. Клеану окружили соотрядники. Поднялся гвалт, словно здесь было не пять, а десять человек: «Куда ты подевалась?» – «Почему не откликалась?» – «С тобой все нормально?» – «Сама идти можешь?»
– Да тише вы! Дайте в штаб доложить! – прервал шквал вопросов Дейн, возглавлявший поисковую группу, и, достав из нагрудного кармана рацию, торжествующе сообщил: – «Спас-три» штабу! Клео найдена, жива. Выдвигаемся к вам!
Штаб располагался там же, где и с утра: на трибунах, недалеко от восточного входа. Ноутбук, карты с отметками о результатах поисков, ориентировки, списки групп – все как всегда. Пугало, что штаб и поиск были развернуты из-за нее. А она все это время находилась здесь же… Спала? Но если да, то почему ее здесь не нашли? Почему она не просыпалась? Клеана не умела объяснить случившееся даже себе и тем более не знала, как объяснить все остальным, особенно Сейману, командиру отряда, и Олдеру, торопившимся ей навстречу.
– Клео! – обычно хладнокровный Сейман почти кричал. – Мы прочесали каждый метр этого леса! Предположили худшее! Худшее, понимаешь?! Никаких других объяснений, почему ты не откликаешься, почему вообще заблудилась! И ни одна собака не брала твой след!
– А еще мы тысячу раз звонили, но телефон все время был вне зоны доступа, – добавил Дейн. – И биллинг не запросить – выходной.
Клеана потянулась за отрядным телефоном: ни одного пропущенного вызова.
– Смотрите…
Олдер выхватил у нее телефон:
– Да… Объяснишь?
– Я дала Лессе команду «искать». Метров двадцать она шла, как положено, а потом взбесилась: понеслась вперед, команд не слушала. Мне пришлось бежать за ней…
– И что, ты девять часов за ней бегала, не слыша нас и не встретив ни одной поисковой группы? – Сейман спрашивал недоуменно и раздраженно.
– Я думаю, – Олдер стал сосредоточен и строг, – Клео вымоталась, да и нам этот день дался тяжко. Все найдены, а обсудить случившееся можем завтра. Давайте по домам, а?
Клеана была ему благодарна, как никогда.
– Да-да, – согласилась она поспешно. – Может, завтра?
– Ладно, завтра так завтра, – уступил Сейман. – Но я вас с Олдером сам довезу, чтоб точно никто не вздумал пропасть!

* * *

Семья Клеаны спала после беспокойного дня. На плите вздыхал чайник, а Мао отрешенно жевал последнюю плюшку.
– Ну, давай, признавайся, – наконец потребовал он.
– В чем? – удивилась Клеана.
– Ну ты же где-то была эти девять часов! И что-то делала еще, не только гонялась за Лессой все время. Такого марафона не выдержала бы ни одна из вас. Тебя обнаружили в двух шагах от штаба, но плотность поисков была такая, что у меня в голове не укладывается, почему только вечером. Опыт подсказывает, что без ксантийской руны не обошлось. Ты решила ее поизучать?
– Олдер, да я клянусь тебе, что даже не вспоминала сегодня об этой твоей руне!
– Ну мне-то, может, лгать не будешь, а?! Клео, как ты не понимаешь! Я тебе буквально вчера рассказывал, что не могу простить себе исчезновения Саф! А ты уже сегодня берешь и пропадаешь!
Зазвонил отрядный телефон.
– Погоди, – перебила его она, – «ЯрСпас», горячая линия.
– Здравствуйте! Вас беспокоит управляющий кафе-бара «Багет и плед». Госпожа Сафирет Шандэ у нас. Что нам делать?
– Никуда ее не отпускайте! Мы будем через пятнадцать минут. – Положив трубку, она бросила Олдеру, сама еще не веря своим словам: – Саф нашлась! Выезжаем.

* * *

Летняя терраса «Багета», пустующая зимой и ранней весной, уже была забита акулами пера из самых разных изданий и эфиров. Каждый хотел первым сообщить сенсационную новость о том, что пропавшая при загадочных обстоятельствах в Сайтэрре госпожа Сафирет Шандэ не менее загадочно объявилась в Ярмионе.
Управляющий поспешил навстречу Клеане и Олдеру:
– Я вас узнал, госпожа Дорран, слежу за новостями о «ЯрСпасе». Госпожа Шандэ отказалась общаться с журналистами, и мы проводили ее в комнату для персонала.
Они поднялись по узкой деревянной лестнице на второй этаж, миновали уютные столики и диваны со сложенными на них желтыми пледами и прошли в неприметную дверь. Войдя в комнату, Олдер и Клеана с трудом удержались от невольного возгласа удивления, восторга и счастья: на плетеном кресле сидела Сафирет! Со дня пропажи прошло больше трех месяцев, зимних, холодных и грязных, а она была в той самой пижаме, в тех самых тапках, в которых пропала! И одежда была чистая и наутюженная, словно Сафирет надела ее лишь вчера или даже сегодня. Только тапочки немного отсырели и испачкались.
Сафирет бросилась в объятия друзей:
– Клео, Олдер!
Олдер не мог поверить: четыре необъяснимых исчезновения великих аэдов исподволь приучили его к мысли о безнадежности подобных поисков. Но сейчас он видел Сафирет, он ее чувствовал, он ее обнимал! Она была такая живая, такая настоящая, такая счастливая и такая близкая! Как будто и не пропадала вовсе! Удушающее чувство вины отпустило его, он впервые за прошедшие месяцы почувствовал легкость, и даже семейные неурядицы не омрачали этого счастья.

* * *

В Саргате поисковое дело закрыли за пару часов. Журналисты остались дежурить у подъезда Клеаны, еще надеясь взять интервью у Сафирет. Риемо, едва узнав, что жена найдена, выехал в Ярмион.
Двухкомнатная квартира Клеаны в очередной раз явила пространственное чудо, вместив в себя не только семью хозяйки, ее животных и Олдера с Сафирет, но и весь «ЯрСпас»: никому не хотелось радоваться в одиночестве, потому что общее счастье единит хороших людей ничуть не меньше, чем общее горе.
По дому снова раздавался пленительный аромат плюшек, и Лесса, воспользовавшись общей суетой, решилась проникнуть на кухню. Но на столе не осталось ничего вкусного – все вынесли гостям.
– Саф, давай теперь версию для нас, не для Саргата! Где была?
– Сейман, я, наверное, очень разочарую, но у меня нет специальной версии для Саргата или для вас… Я не помню.
– Серьезно?! Тебя больше трех месяцев искали по всему Антариону и остальным мирам, на Ри почти повесили обвинение в убийстве и сокрытии тела! Теперь ты появляешься – причем с таким видом, будто не пропадала! Это еще хуже, чем сегодняшняя история Клео.
– А что Клео? – постаралась перевести разговор в другое русло Сафирет.
– Эммм… Ну, с тобой не сравнить, – Клеане не хотелось снова оказываться в центре внимания.
Зазвонил отрядный телефон.
– «ЯрСпас», горячая линия, – привычно ответила Клеана. – Ри? Уже на вокзале? Ох, да мы заговорились, потеряли счет времени! Жди, встретим через десять минут!

* * *

Мужчина и женщина сидели рядышком на скамейке в сквере. Он смотрел на тепло светящиеся окна квартиры Клеаны, а она – на поздних собачников, выгуливавших своих питомцев.
– Воплощенный не встанет на путь демиурга без руны Воплощения. А у тебя таких нет. Ты всего лишь руна! Четырем из Шести не воплотиться, – хихикнула она.
Он перевел на нее немигающий взгляд.
– Ты родилась и умрешь Даэррой Атальпас. Как бы ты ни называла себя, суть не изменится. И конец твоего пути тоже, потому что ты всего лишь тень! – сказав это, он шагнул во тьму неосвещенной дорожки сквера и растворился в сумерках.
– Если бы аэды, ищущие смысл в руне Жнеца, знали, что за ней стоит такой зануда, как ты, Мортен, они б переименовали ее в руну Повелителя скуки!
Каллеата взмахнула руками – и на том месте, где она сидела, зачирикала стайка воробьев, скрывшаяся в кустарнике.

Интервью с призраком

Одновременное развитие аэдического искусства и логических наук окончательно купировало все религиозные культы, включая монотеистические учения Срединной эпохи Шестимирного Ульма. Почему?! Казалось бы, нет ничего более противоположного друг другу, чем руна аэда – и формула логика. Но, как ни парадоксально, именно сосуществование этих полярных, взаимоисключающих способов общения с материей и подтверждает несостоятельность религиозного мифа, будь он о нескольких демиургах или одном божестве: единая внешняя, пусть даже божественная, точка зрения на мир (и, следовательно, на его творение) просто невозможна.
Оруба Матар. Лекция, посвященная открытию предполагаемой Ксантии. Конспект студента второго курса университета имени великого стратега Каоры Риццу Риама Фельтауза. 

Зазвенели дни синара. Снег сошел рано, и только в глубине парков Сайтэрры кое-где таяли, как сахар, его остатки.
Арьетта Ландеон, студентка четвертого курса Сайтэррской гуманитарной академии, любила синар: ожидание долгих каникул радовало ее даже больше, чем само лето. Но в этом году все стало иначе. Она заканчивала курс журналистики и должна была написать диплом. Тему утвердили еще в канорте, но с того времени Арьетта не продвинулась ни на строчку, а научная руководительница уже несколько раз звонила ей, требуя показать хотя бы введение и первую главу.
Но что предъявить, если в какой-то момент общественная деятельность стала намного интереснее, чем учеба, и поглотила все время – свободное и несвободное?! Поиск пропавших, встречи с разными людьми, ощущение сопричастности к решению важных общественных проблем, новые друзья, интервью и общение с прессой так захватили ее, что вытеснили из жизни всякие другие занятия. Вот и сейчас, вместо того чтобы после занятий поспешить домой и начать диплом, она торопилась на Каштановый проспект в гости к Риемо и Сафирет.

* * *

Арьетта застала только Риемо: Сафирет еще читала лекции в университете. Мать Риемо, госпожа Сарэна, ушла по своим делам. Риемо налил чай и начал было делиться последними новостями «Легды Саорры», но, заметив, что девушка встревожена, участливо спросил:
– О чем-то беспокоишься?
Арьетта утвердительно кивнула:
– Боюсь, мне придется отойти от наших дел и заняться дипломом. Точнее, я его должна была уже написать, но даже не начинала. И у меня никаких идей, что писать.
– А тема? Может, мы с Саф сумеем помочь?
– Если б про руны или поэзию, Саф бы точно помогла. Но у меня другая тема. Научная руководительница предложила исследовать и осветить жизнь и учения современных религиозных деятелей.
– Кого?! Религиозных деятелей?! – пренебрежительно переспросил Риемо.
– Мы же будущие журналисты, и поэтому с нас требуют актуальное социальное исследование. А восстановление культа в последнее время очень актуально, причем во всех мирах. Вот мне госпожа Брельф и предложила рассмотреть учения современных предстоятелей Атальпас, сравнить их с древностью и сделать вывод об изменениях и их возможных причинах.
– С ума сойти! Еще в ханнитхе слово «Атальпас» мы считали ругательством и сектантством! А сейчас я слышу его от тебя как нечто само собой разумеющееся!
– Я помню тот ханнитх! Но я же не виновата, что все больше людей интересуется древними верованиями и религиозные проекты поддерживаются государственными грантами! – Арьетта обиженно надула губы.
– Лучше б государственными грантами поддерживался поиск детей… Но ты права, этот маховик уже раскручивается. Постараемся извлечь максимальную пользу для себя.
– В смысле?
– А давай убьем сразу двух зайцев: и тебе материал накопаем, и, может, пользу для «Легды Саорры» извлечем.
Она смотрела на него с восхищением и недоумением одновременно, а он, горячась от ее взгляда, продолжал:
– Ты могла бы встретиться с кем-то из предстоятелей, расспросить подробнее обо всем, что нужно для диплома, рассказать о «Легде Саорре» и предложить, к примеру, распространять среди посетителей храма наши буклеты по безопасности детей. Если надо, мы даже нарисуем на них тюльпан. И смотри, как все выигрывают: служители культа демонстрируют свою не только духовную, но и социальную пользу, мы получаем еще один канал распространения наших материалов и повышаем эффективность профилактической работы. А ты в дипломе легко показываешь разницу между культами прошлого и настоящего. Ну как?
Конечно, она была в восторге, как и от всего, что он предлагал и делал. До этих пор ей не встречались мужчины, которые бы, будучи старше нее в два раза, относились к ней не с покровительственным снисхождением, а так же, как он: одновременно уважая ее юность и свою зрелость.
Поймав восторженный взгляд девушки, Риемо подытожил:
– Я помогу тебе выйти на кого-нибудь из предстоятелей. Даже Министерство культуры в вопросах возрождения древней антарионской истории не столь активно, как Адарат. Уверен, наши друзья оттуда подкинут мне пару контактов, когда я объясню им, что мы хотим найти точки соприкосновения между поиском детей и культом.
Впервые за учебный год Арьетта облегченно выдохнула: теперь она не сомневалась, что с дипломом все получится, потому что не существовало во всей Кэлидарре, одной из возможных вселенных, таких трудностей, с которыми бы она не справилась при помощи Риемо.

* * *

Риемо сдержал слово: он нашел контакты предстоятельницы сайтэррского культа последователей Двоих из Шести, госпожи Миклены Феон, и договорился о встрече. Два дня спустя, вечером, когда солнце еще не ушло, но городское освещение включили, Арьетта в нерешительности мялась на проспекте Славы Антариона перед двухэтажным особняком, украшенным изящными гранитными колоннами. Еще два года назад здесь располагалась библиотека имени Хангвелла Сакхары, гениального карагорского поэта и флотоводца. Однако благодаря блестящей операции дознавателей Адарата директор библиотеки был разоблачен в шпионаже в пользу Карагора. Немедленно последовал дипломатический скандал, и библиотеку закрыли.
Старинное здание на центральной улице столицы Антариона пустовало совсем недолго. Уже через два месяца по рекомендации Министерства культуры оно было передано предстоятелям храма Двоих из Шести. Многие сайтэррские издания, освещавшие тогда деятельность новых владельцев особняка, подчеркивали, что забота правительства о культурном возрождении Антариона столь велика, что служителям культа не придется оплачивать ни электричество, ни прочие коммунальные расходы, так как это бремя государство взяло на себя.
Арьетта, полюбовавшись на барельеф с деревом и луной, поднялась на пятиступенчатое крыльцо из ханшелльского туфа, украшенное резными чугунными периллами. Металлическая дверь была заперта, а сверху на посетительницу равнодушно взирала камера наружного наблюдения. Девушка нажала на кнопку звонка, и из динамика домофона спросили:
– Вы к кому?
– К госпоже Меклиссе Феон. Я из общественного объединения «Легда Саорра».
Прозвенел звуковой сигнал, сообщая, что дверь отперта. Она оказалась очень тяжелой, и, чтобы попасть внутрь, Арьетте пришлось навалиться на нее всем своим хрупким телом. Войдя, девушка оказалась в холле, отделанном полированным белым мрамором, позолотой и зеркалами. Арьетта уже хотела было запечатлеть себя на фоне этой роскоши, чтобы выложить фотографию с соответствующим комментарием в рету, но мужской голос строго сказал:
– Здравствуйте, госпожа Ландеон! Мы очень настоятельно просим наших гостей воздержаться от фотографирования офиса. Будет замечательно, если вы посетите храм и сделаете снимки там. Но нашу административную работу, не имеющую прямого отношения к служению Шести, мы обнародовать не хотели бы.
Говорил секретарь, которого Арьетта, увлеченная убранством холла, не сразу заметила. Девушка послушно убрала телефон.
– Извините. Я не знала, – виновато пробормотала она. – Я к госпоже Феон.
– Госпожа Феон немного задерживается, но просила передать, что, если не торопитесь, вы могли бы подождать ее в переговорной.
– Я совсем не спешу и готова подождать столько, сколько необходимо.
– В таком случае пройдемте.
Переговорная по великолепию и дороговизне отделки ничем не уступала холлу. В центре размещался дубовый стол, окруженный глубокими кожаными креслами. Около стены красовался узкий столик на резных ножках, уставленный упаковками с чайными пакетиками и разнообразными видами конфет и печений.
– Госпожа Ландеон, чай, кофе, конфеты и печенье к вашим услугам.
Секретарь удалился, и дверь за ним мягко затворилась. Арьетта потянулась за телефоном, чтобы поделиться впечатлениями с Риемо. Но реты здесь не было. Чтобы скоротать время, девушка заварила кофе.
Выбрав самые вкусные конфеты и взяв чашку, Арьетта отвернулась от чайного столика – и чуть не расплескала кофе: за переговорным столом сидела молодая женщина, похожая на ханшеллийку в белых одеяниях, которые рисовали в иллюстрациях к описаниям быта в Древнем Ульме.
– Извините, госпожа Ландеон, – белозубо улыбнулась она. – Друзья часто жалуются, что я слишком бесшумно появляюсь. Я и сама понимаю, насколько это бестактно с моей стороны!
– Вы госпожа Феон? – растерялась Арьетта.
– Ах, извините, я с этого и должна была начать! И куда только подевались мои хорошие манеры?! Меня зовут Каллеата. Я консультант по древней истории у госпожи Феон. Она задерживается, и я подумала, что смогу занять вас беседой, чтобы вы не скучали!
– А зачем госпоже Феон исторический консультант? – Арьетта спросила не столько из любопытства, сколько потому, что вежливость требовала поддержать разговор.
– Госпоже Феон просто необходим специалист вроде меня! – с готовностью отозвалась Каллеата. – Вальдерас настолько не терпел культ Шести, что его соратники уничтожили почти всю информацию о нем! И как нынешним духовным детям Шести следовать заповедям демиургов и защищать от Господина Запределья Кэлидарру, одну из возможных вселенных?! Никак – без помощи квалифицированных историков, способных сделать реконструкцию!
– Я до недавнего времени даже не догадывалась, что у культа Шести есть разные направления. Например, что значит культ Двоих из Шести?
– Ах, не знать и не понимать – это ваша способность, которая мне всегда казалась очаровательной! И эти сережки в виде полумесяца… Более уместного украшения сегодня и придумать невозможно!
– На что вы намекаете? – обиженно спросила Арьетта, пропустив сомнительный комплимент мимо ушей.
– Не обращайте внимания… Я не лично о вас, я о представителях прессы в целом. Знаете, если бы журналисты были так же профессиональны в наше время, как историки-реконструкторы, то уверена, что… А впрочем, это тоже неважно. Давайте я лучше расскажу про Двоих из Шести… Хотя нет: для вашей очаровательной головки будет слишком много новых сведений, а я бы не хотела, чтобы вы ушли от нас с головной болью. Когда придет госпожа Феон, попросите буклет про Двоих из Шести. – Каллеата сделала паузу, а потом с явным самодовольством добавила: – Он написан не без моего участия!
– Хорошо, спасибо, обязательно. – Этот разговор с непонятными, но обидными намеками тяготил Арьетту, и ей не терпелось скорее его окончить.
– Понимаю, я вам уже наскучила, – Каллеата как будто прочитала ее мысли. – Но на прощание я бы хотела вас попросить об одолжении… Я давно с восхищением слежу за деятельностью вашей организации. Ваш Риемо Таэрдос – просто герой, побольше бы таких людей! Я бы хотела передать ему талисман, чтобы он и его дело всегда были под защитой Двоих!
С этими словами Каллеата протянула Арьетте цепочку с кулоном в виде какой-то сложной руны альгирдового цвета из непонятного материала.
– Хорошо, спасибо. – Хотя в рунах Арьетта не разбиралась и введение в аэдическое мастерство было таким же нелюбимым предметом в школе, как и математика, кулон ее зачаровал: хотелось его рассмотреть получше и провести пальцем по тонким изящным граням. – А что значит эта руна?
Ей никто не ответил. Арьетта оторвалась от рассматривания и подняла глаза: в переговорной она была одна.

* * *

Скоро объявилась госпожа Феон. Арьетта, надеясь расположить ее к себе, начала с рассказа о том, как она познавательно пообщалась с Каллеатой. Госпожа Феон, внимательно выслушавшая всю преамбулу, ответила, что, хотя она и вправду пользуется услугами историков-реконструкторов, женщины по имени Каллеата среди них нет и никогда не было.
– Но она мне даже передала кулон для господина Таэрдоса! Вот! – И для убедительности Арьетта протянула госпоже Феон кулон. – Она заверила меня, что это талисман, который носят последователи культа Двоих из Шести! А еще советовала попросить у вас буклет о вашем учении!
– Буклет я, конечно, с удовольствием дам, но… Люди не носят такие кулоны, – отметила госпожа Феон, мельком взглянув на руну. – Знак Двоих – это или два глаза, или дерево на фоне луны, в разных религиозных школах в разных мирах символика может отличаться. Но все используют образы, а не руны.
Поняв, что разговор о Каллеате зашел в тупик, Арьетта приступила к тем вопросам, которые и собиралась обсудить. Госпожа Феон оказалась гораздо более приятной и любезной собеседницей, чем Каллеата. Она с готовностью согласилась сотрудничать с «Легдой Саоррой», а также при необходимости консультировать Арьетту по вопросам дипломной работы. Когда они уже прощались, госпожа Феон дала ей несколько экземпляров буклета о сайтэррском культе Двоих из Шести.

* * *

Обеденный перерыв был в самом разгаре, и кафе оказалось переполнено; официант со счетом задерживался, а чашки и чайник с облепиховым чаем уже опустели.
– В общем, все как-то очень странно, – заканчивала делиться впечатлениями Арьетта. – Я так и не поняла, кто эта Каллеата. Даже не знаю, передавать ли тебе подарок от нее.
– А почему нет? – рассеянно спросил Риемо, скользя взглядом по первой странице буклета с изображением пары глаз, зрачки которых были окаймлены свернувшимися змеями. – Что она хоть передала?
– Вот. Наверное, Саф знает эту руну, но госпожа Феон заверила, что к Двоим она не имеет никакого отношения. – И Арьетта протянула ему кулон.
Риемо оживился. Он поднес руну на раскрытой ладони к глазам, чтобы лучше рассмотреть.
– Какая занятная вещица, – он как будто обращался к себе, а не к Арьетте. – Пожалуй, такого украшения нет ни у кого, это точно эксклюзив, – добавил он шутливо и повесил кулон на шею.
– Уверен? – встревожилась Арьетта. Единственное правило, которое она вынесла из школьных уроков по аэдическому искусству, гласило: никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя держать у себя руну, точного значения которой не знаешь.
– Я же стратег, я бы почувствовал подвох. К тому же моя жена – почти мастер аэдических искусств, помнишь? Хоть она и оставила практику, но теорию знает блестяще. Все будет хорошо. Запиши в свой список дел связаться со всеми нашими: мы с Рейнасом всех собираем, чтобы обсудить текущие поиски. Предупреди, пожалуйста, Олдера и уточни, когда ему удобнее, в субботу или воскресенье. Подстроимся под него.

* * *

На мягких лапах к городу подкрался вечер. Сафирет увлеченно печатала очередную лекцию, и стук клавиш, как всегда, разносился дробью по двухкомнатной квартире.
Риемо крутил в пальцах загадочную руну. Он хотел было отвлечь жену и показать ей занятную вещицу, но что-то его останавливало. Сначала он подумал, что не хочет лишний раз тревожить Сафирет после ее странного исчезновения и чудесного появления. Но потом понял, что дело не в этом: он просто не желает показывать ей подарок Каллеаты. Риемо чувствовал, что что-то медленно, но неумолимо меняется в нем, в его отношении к жене, к окружению, к самому мирозданию, что он совершенно не хочет сейчас говорить с женой о многих вещах, о которых бы, не задумываясь, рассказал еще год назад. И в то же время ему стало очень неуютно от мысли, что у нее могут быть секреты от него, особенно в том, что касалось предполагаемой Ксантии и ее загадочных рун. Пока что он и сам не понимал этот свой интерес, но поток дхарм холодил руки и направлял каждое его слово и действие.
Он спрятал руну в футляр от очков. Взгляд упал на буклет сайтэррского культа Двоих из Шести. Будучи последователем учения Вальдераса о том, что всякая религия – это проявление слабости человеческого разума, он относился к культу Шести очень иронично. А в последнее время, особенно после скандала с несостоявшимся осенью жертвоприношением Атальпас и постоянно растущим влиянием последователей культа в Антарионе и прочих пяти мирах, его отношение стало враждебным. Он уже хотел скомкать и выкинуть буклет, но какая-то неведомая сила как будто толкнула Риемо под локоть, заставила развернуть его и читать…

* * *

Взгляд Риемо равнодушно скользил по строчкам с простыми и логичными доводами, почему именно в храм Двоих из Шести лежит путь всех, кто ищет избавления от одиночества, бедности, болезней, супружеских измен, проблем с детьми и прочих бед.
Наконец он дошел до разворота, посвященного творению Кэлидарры, одной из возможных вселенных. В предисловии составители буклета предупреждали читателей о том, что они пересказывают главу Священного Гальдара в редакции карагорского монаха Дарнма К «У» Мефеса, так как считают подделкой Гальдар, якобы обнаруженный Синталем Велларионом в храме гор Аршамат.
Повествование о творении Кэлидарры, одной из возможных вселенных, поначалу казалось скучным. Шесть – или, как их называли на древнеульмийском, Атальпас – творили Кэлидарру, одну из возможных вселенных, с помощью могущественных рун, черты которых до сих пор сохранились на альгирдовых порталах. Но творение Кэлидарры повлекло за собой разрушение другой возможной вселенной, населенной могучими разумными существами, также владеющими руническим искусством. Из осколков того разрушенного мира и появилось Запределье, обитатели которого поклялись разрушить Кэлидарру и восстановить свой мир. Началась война между Атальпас и воинами Запределья. Она была беспощадной и кровопролитной. Кэлидарра, одна из возможных вселенных, оказалась почти разрушена. И чтобы спасти свое гибнущее творение, Создатель сошел в Запределье и потряс его до основания.
На этом месте Риемо усмехнулся наивной логике мифа: вот ведь, вшестером они проигрывали, а стоило одному отправиться в Запределье – так почти победили. И как только героический демиург провернул такой фокус? Но на этот вопрос монах Дарнм К «У» Мефес, текст которого пересказывали составители буклета, не отвечал. А Риемо с гораздо большим удовольствием почитал бы про тактический гений демиургов, чем про могущество их рун. Итак, Создатель отправился в Запределье, учинил там какую-то диверсию и вернулся… Риемо сам не заметил, как чтение его захватило, несмотря на то что от высокого стиля, доходящего до безвкусного пафоса, сводило челюсти:
«Создатель вернулся из Запределья не только с Победой, но и с новым знанием. Он сказал остальным Пяти: «Мы одержали Победу в Битве за Жизнь Кэлидарры, одной из возможных вселенных, но не в Битве Совести с Бесчестьем. Создавая свою вселенную, мы сами породили Запределье. Господин Запределья – это воплощение нашей Совести, которая не успокоится до тех пор, пока мы не искупим свою вину».
Но Пятеро, даже Создательница, внимали ему без трепета и понимания: ведь враг был почти разбит, их Творение было в безопасности, к чему же эти мучительные размышления о вине и совести?! И только Защитница, самая юная, спросила: «Что нам сделать?» И он ответил: «Примириться с Господином Запределья! Мы должны воссоединить Кэлидарру с Запредельем и вернуть дом тем, кто обречен прозябать в чуждых и необустроенных пространствах Запределья по нашей вине».
Четверым пришлись не по душе эти слова, Их лица остались равнодушными, а глаза – безучастными. Но сердце Защитницы было живо для чести. Она воскликнула: «Мрак и морок беззвездных ночей, на которые обречены создания, живущие в Запределье, не могут стать залогом процветания Шести миров. Я с тобой, отныне и до конца времен нашей вселенной».
Риемо остановился и перечитал этот отрывок еще раз. Потом снова. В возвращении Создателя и его призыве помириться с Запредельем была какая-то важная мысль, однако она ускользала от него. Пытаясь ее уловить, Риемо вернулся к чтению, но события развивались предсказуемо и скучно. Среди демиургов произошел раскол: друг против друга выступили Двое из Шести и Четверо из Шести. Двое хотели объединиться с Запредельем, а Четверо были против. Воины Запределья воспользовались расколом среди демиургов, и война вспыхнула с новой силой. Но вскоре она сама сошла на нет, так как силы противоборствующих сторон истощились. И, конечно же, история завершалась зловещим пророчеством, что битва всех против всех продолжится в конце эпохи Защитницы Восходящей, и ее итог для Кэлидарры не определен.
– Чем зачитался? – отвлекла его Сафирет, уже закончившая лекцию.
– Да… Вот, Арьетта принесла из сайтэррского храма Двоих из Шести, буклет.
– Двоих из Шести?
– Сам удивился. – Риемо говорил нарочито иронично. Ему не хотелось, чтобы Сафирет заметила его интерес к этой теме. – Почитай на досуге. Как-никак наши информационные партнеры в будущем, если не передумают.
И Риемо наигранно небрежно положил буклет на половину стола Сафирет…

* * *

Рейнас, Олдер и Арьетта приехали в субботний вечер.
– В продолжение разговора о том, что нам стоит позаигрывать с культом, – говорил Риемо, пока Сафирет заваривала чай. – Арьетта была на этой неделе в офисе сайтэррского храма Двоих из Шести, и ей удалось кое о чем договориться. Я об этом расскажу, но сначала озвучу некоторые интересные цифры, в том числе и связанные с Адаратом.
Он близоруко прищурился, всматриваясь в заранее распечатанные таблицы – шрифт был мелкий, и буквы расплывались. Риемо потянулся за футляром для очков, но взял его неловко, и на стол вместе с очками выпала руна.
– О, подарок от Каллеаты! – радостно узнала ее Арьетта.
– От кого?! – уточнил Олдер.
– От Каллеаты. Она представилась историком-консультантом и попросила передать кулон Риемо. Сказала, что это талисман культа Двоих. Правда, без странностей не обошлось.
– Каких? – Олдер смотрел на кулон, как зачарованный, и не заметил красноречивых взглядов, которые бросал Риемо в сторону Арьетты. Но и Арьетта их не заметила, потому что тоже завороженно всматривалась в кулон.
– Госпожа Феон сказала, что историка-консультанта по имени Каллеата у нее нет. И что никто из последователей культа Двоих подобные кулоны не носит и руну такую она не знает.
Риемо поспешно спрятал кулон в футляр. Но Олдер успел заметить на лицах Сафирет и даже далекого от аэдического искусства Рейнаса гадливость. Он и сам испытывал необъяснимое отвращение к этой руне и ни за что не взял бы ее в руки.
– Друзья, это всего лишь бессмысленная безделушка. Ну, встретила Арьетта какую-то храмовую чудачку – сотрудничать нам точно не с ней. Давайте к делу. – Риемо явно хотел избежать обсуждения руны. В сторону Сафирет он даже не смотрел.
Но беседа уже не клеилась.

* * *

Ночь тщилась заглянуть в плотно зашторенные окна десятками звезд. Когда дыхание Риемо стало ровным, Сафирет тихонько поднялась с постели, включила светильник над столом и открыла злополучный футляр для очков, чтобы рассмотреть отталкивающую руну. Преодолевая отвращение, Сафирет тщательно перерисовала ее на листок и сунула тот в стопку с распечатанными лекциями. После этого, закрыв футляр и выключив свет, легла спать рядом с мужем.
Ей снилось, что некто могучий в кирасе и закрытом рогатом шлеме направил на нее ладонь, на которой была начертана горящая красным светом руна из футляра. Человек произнес слова из незнакомого ей языка – и из ладони с руной вырвался яркий красный луч. В этот момент острая, насквозь прожигающая боль пронзила ее грудь. Она закричала – и проснулась.
– Что, что с тобой, милая? – переполошился разбуженный криком Риемо.
Боль в груди не проходила.
– Невралгия, наверное, – едва переводя дыхание, ответила Сафирет. – И кошмар приснился. Пожалуйста, принеси успокоительное, мне так больно, что ни встать, ни даже вздохнуть.
Риемо включил свет и вышел на кухню за лекарством, а она снова и снова с содроганием во всех деталях вспоминала приснившийся кошмар.
Она обвела взглядом их с Риемо комнату – переполненные книжные шкафы, широкий стол на двоих, гардероб, принтер, стену, завешанную ориентировками на пропавших без вести… Сафирет не могла отделаться от чувства, что она проснулась не так, как просыпалась день за днем последние шесть лет, а по-настоящему. Ей казалось, что только сейчас их общий с Риемо мир открылся в истинном свете: маленькие, игрушечные вещи в кукольной комнате. Она чувствовала себя стремительно повзрослевшим ребенком: еще вчера мир этой комнаты виделся таким настоящим, таким надежным, таким бесспорно вещным и единственно возможным в одной из возможных вселенных… А теперь кажется, что если крепко зажмурить, а потом открыть глаза, то исчезнут и уютный желтый свет торшера, и постель, и салатовый ковер; еще мгновение – и растают в воздухе стены, оставив ее на темном каменистом берегу ревущего океана, один на один с разъяренной стихией, с реальным безжалостным мирозданием, таящим шевелящийся хаос взрывающихся звезд, сталкивающихся в безмолвном пространстве космоса.
Сафирет резко тряхнула головой, пытаясь прогнать морок, но комната даже как будто стала более ненастоящей и ненадежной, чем построенный из соломы домик сказочного поросенка.
– Саф, вот, – Риемо протянул ей рюмку с каплями успокоительного.
– Спасибо, мне уже легче. Давай спать.
Он кивнул, лег рядом, и скоро его дыхание вновь сделалось ровным и медленным. А Сафирет заснуть никак не могла, сколько ни пыталась: ее не оставляло осознание того, что прежняя жизнь кончилась, что ледяной ветер из реальности широко распахнул двери в уютную комнату, что поперек синара вторгся ханнитх и пришло время прощаться с прошлым.

Битва у Трех рек

– Господин Силлагорон, по одной гипотезе, в Битве у Трех Рек Вальдерасу противостояли Тени Запределья, призванные Воплощенной…
– Господин Мартиас! Вы же обещали избавить слушателей от исторических спекуляций! Научно доказано, что за пару лет до решающего сражения Ассанта перехватила аэда Ракхима и заставила или убедила его (и это, заметьте, единственное темное пятно в данной истории) научить аэдическому искусству карагартцев. Вальдерас не ожидал, что собственное оружие обернется против него. Ну а что касается так называемых апокрифических рассказов… Они плод мифопоэтического мышления.
– Я ни в коем случае не подвергаю сомнению науку, но ведь Ракхим в переводе с древнеульмийского означает Преображенный…
– Даже в некоторых современных языках встречаются имена с прямым значением. Для древних языков, включая древнеульмийский, это обязательное правило. Так что́ вас удивляет?
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

Свобода и легкость наполняли каждую дхарму тела, и от восторга хотелось кричать. Раскинув руки и ловя то восходящие, то нисходящие потоки, Ассанта неслась над землей. Родная Ханшелла спала в голубом сиянии звезд. Великая Ульма стремила неспешные волны к Асфалийскому морю, возделанные поля чередовались с бесплодными степями, а монументальные дворцы карагартской знати сменялись изящными башенками Тильзана.
Ассанта устремилась ввысь. Нарастала тревога: земля удалялась, воздух разреживался и голубоватый свет мерк. Звезды протянули ядовито-липкие лучи, а светящаяся миллиардами солнц глубина ночи перерождалась в однообразно-зеленую плоскую равнину.
Внезапно мир перевернулся, как песочные часы, и полет превратился в стремительное падение. Далеко-далеко внизу, в долине Трех Рек, ульмийцы преследовали карагартцев.
– Ты разобьешься, если ничего не предпримешь, – предупредила птица с человеческой головой и лицом Ассанты. Глаза создания зеленели альгирдом.
– Кто ты? – Ассанта не понимала, от чего ей страшнее: от падения или от сходства существа с ней.
– Сначала правильно ответь мне на этот же вопрос. Тогда поймешь, кто я и как спастись.
– Я Ассанта из династии Тарниф, царица Карагарта…
– Такой ответ не спасет тебя от падения, а твою армию – от поражения.
– Ты сильная птица. Почему бы тебе просто не взять меня к себе на спину?
– Невозможно принять мою помощь, не признав свою природу… Так кто ты?
Ассанта уже догадалась, каких слов ждет существо, но повторила упрямо:
– Я Ассанта из династии Тарниф, царица Карагарта…
Падение ускорилось, и бесплодная степь у Трех Рек с уже истлевшими знаменами Карагарта приближалась еще неотвратимее.
– Кто ты?
– Я Воплощенная Защитницы, я сосуд ее мысли, выдох ее вдоха, лезвие ее меча… – Привычные слова давались Ассанте так, словно она пыталась вдохнуть под водой.
Падение замедлилось, долина Трех Рек затянулась зеленоватым туманом, скрыв от глаз происходившее там.
– Такие слова могут помочь, – отозвалась птица. – Но ты все равно падаешь, и будущее не определено. Согласись быть мной! Согласись!
– Я буду…
Лик птицы, нестерпимо схожий с лицом Ассанты, стремительно приблизился, и она растворилась в безжизненных глазах своего двойника. Жгучая боль пронзила позвоночник, в сознание щупальцами асфалийского спрута проникла чуждая воля. Рука, движимая ею, потянулась за Рогом Пятой Битвы, который оказался прицеплен к поясу, и поднесла его к губам.
Ассанта ожидала услышать звук, но вместо него увидела вспышку. Всполох высветил воробьев. Бесчисленные птицы поднесли колесницу. Встав в нее, Воплощенная подобрала поводья и направила упряжь к земле. Туман рассеялся – и Ассанта увидела, что карагартские отряды преследуют ульмийцев. Воды обмелевшей Дарнмы покраснели от крови врагов.
– Жди воробьев, призванных сегодня, – услышала Ассанта свой собственный голос, волнами расходившийся по всему Извне. – Собирай воинство и, когда придет час, пробуди звуками Рога. Помни: пока я – это ты, тебе не упасть!

* * *

– Последняя печать, ульмиец! – халит-наставник тсаргольского храма Атальпас протянул Рагдару ленту паломника. – Ты исполнил обет. Возвращайся к житейским хлопотам и радостям. Тебе дозволено говорить, носить оружие, любить женщин и пить не только воду.
Рагдар почтительно склонил голову. За три года молчания он отвык отвечать голосом. Халит-наставник продолжил:
– Халит-хранитель распорядился дать тебе сушеного инжира и изюм за работу в винограднике. До Ульма не хватит, но ни в одном храме тебе не откажут ни в ночлеге, ни в еде. Доброго возвращения домой!
Поднявшись из братской тальпы, Рагдар зажмурился, ослепленный тсаргольским солнцем. Привыкнув к свету, он поспешил к порту послушать последние сплетни и сговориться с капитаном какой-нибудь тарракоры, плывущей в Ульм.
На портовой площади было людно. Вниманием горожан завладела небольшая труппа бродячих актеров театра торотт. Они давали спектакль, который мог бы угодить неприхотливым вкусам местной черни. Рагдар, три года отказывавший себе в развлечениях, пробился в первые ряды.
В центре небольшой импровизированной сцены, окруженной зрителями, стоял юноша. Женская маска с гневным лицом и кираса с эмблемой Двоих из Шести на нем означали роль царицы Карагарта. По обе его руки вытянулись два карагартских гвардейца, а четвертый артист в маске царя Ульма совершал характерные для торотт жесты жениха: он подбоченился и вытянул вперед правую руку. Волосы прятались под светлым париком, маска была присыпана мукой, а повязка закрывала один глаз. Артист играл Вальдераса.
– Величайшая царица Карагарта! – наигранно страстно говорила маска Вальдераса, обращаясь к зрителям. – Я, величайший царь Ульма, хочу, чтоб ты стала моей женой!
– Ты, гнусный убийца моей матери и собственного деда, плод преступных намерений своего отца и постыдного падения матери! Даже твое присутствие оскорбительно для меня и моего царства!
Гвардейцы схватили Вальдераса под руки, развернули спиной к царице и наклонили. Под гогот толпы царица со всей мочи пнула ульмийца пяткой под зад, и тот, пролетев по сцене, упал к ногам зрителей.
– Ах так! – вскричал он, потешно вскочив. – Ну раз ты так со мной… Я объявляю войну!
Рагдар понял, что Вальдерас сватался к Ассанте и получил резкий отказ. Было ли сватовство продиктовано политическими соображениями или он по-прежнему ее любит? Если второе, то отказ Ассанты – отличный стратегический ход: обманутые ожидания, уязвленное самолюбие и оскорбленные чувства притупляют даже царское чутье, не то что здравый ум, которым Вальдерас и так не всегда мог похвастаться. Рагдар надеялся успеть домой раньше, чем друг совершит непоправимую ошибку.

* * *

Война между Ульмом и Карагартом разгоралась. Оба царства вербовали союзников. Подкупом, угрозами и шантажом они втягивали в свое противостояние свободные города, отдельные отряды наемников и мелкие царства. Халиты, хронисты и поэты сошлись на том, что в истории Ханшеллы только Кшартар вел боевые действия, сравнимые по масштабности.
Чем больше союзников присоединялось к Ульму, тем реже Вальдераса называли бледнокожим ублюдком. Вскоре Ардеф тул Схинг, первый хронист Тильзана и всех городов Реки, назвал ульмийского царя сыном Солнца за цвет волос. Новое прозвище подхватили ульмийские поэты и хронисты. Войну же назвали Войной сына Солнца и дочери Луны.
Впервые со времен правления Нардха Ульм побеждал. Вальдерас использовал не только военную мощь и дипломатическую хитрость, но и руны, считавшиеся оружием Воплощенных. Он чаровал их на полях сражений и обучал своему искусству ближайших соратников.
Появление заклинателей дало Ульму весомое тактическое преимущество и низвело могущество Воплощенных из божественного дара до человеческого знания. Если раньше лишь Атальпас наделяли смертных даром чарования, то теперь заклинателей выбирал царь.
Карагарту удавалось сдерживать натиск нового оружия и новой идеологии. Но единственная карагартская заклинательница, владевшая рунами по праву Воплощенной, немногое могла противопоставить растущей армии заклинателей Ульма. Попытки захватить в плен хотя бы одного из них, чтобы раскрыть секрет рун Вальдераса, оказывались безуспешными: тот не жалел золота, чтобы обезопасить своих учеников.
Война катилась к развязке, и окончательную победу всё чаще предрекали тому, кого еще вчера называли бледнокожим ублюдком.

* * *

В царском шатре Ульма шел последний военный совет накануне решающей битвы в долине Трех Рек.
– Мы прорвемся к их ставке и пленим царицу, – рассказывал Вальдерас амирам и даргартам. – Так мы сломим дух религиозных фанатиков, завершим войну и присоединим Карагарт к Ульму.
Царь указал на карту с расставленными фигурками пехоты, лучников и конницы.
– Мы сохраним наш строй: по фронту поставим пехоту, по флангам – конницу. Карагартцы воспользуются преимуществом своей кавалерии и атакуют с флангов, чтоб окружить нас. Задача конницы – сдерживать их натиск, пока наша пехота прорывает основной строй. Чтобы усилить наших всадников, я на фланги направлю по заклинателю.
– Мой царь, позволь мне быть при кавалерии, – попросил Бальвир. – Карагартская конница сильна. Я был бы спокойнее, если б участвовал лично.
– Нет, Бальвир, – тепло возразил Вальдерас. – Я хочу взять Ассанту в жены и должен пленить ее сам. Хоть я и уверен в победе, но мне нужен в ставке человек, который возьмет командование на себя, если я просчитался.
– Ты покинешь ставку? – удивился Нартор.
– Да. Когда пехота прорвет карагартский строй, твои гвардейцы сделают рывок к ставке Ассанты. С нами будут все восемь заклинателей, чтоб отразить удар Воплощенной, если она вздумает чаровать руны Шести.
Совет закончился. Амиры и даргарты расходились воодушевленные.
Бальвир, оставшись с Вальдерасом наедине, спросил:
– Может, правильнее не покидать ставку, как и следует царю?
– И как мне доказать право обладать женщиной, посылая за ней других?!
– Зачем тебе что-то ей доказывать?!
– Я ее люблю.
– Вальдерас, она дважды ясно дала понять, что предпочитает уложить тебя в могилу, чем в свою постель!
– А в третий раз убедится, что лучше меня не найти ни в Ханшелле, ни в других пяти мирах!
Бальвир вздохнул:
– Соглядатаи докладывают, что у карагартцев появились новые каноссы.
– Царица усиливает армию перед решающей битвой. Что удивительного?
– В каносситы набрали сброд, который рукоять от лезвия не отличит.
Вальдерас раздраженно передернул плечами:
– Зачем ты мне рассказываешь об этом?
– Ассанта не может не понимать, что такими каноссами армию не усилишь. Зачем же они ей?
– Она не хочет признать, что проиграла, и творит ерунду. У тебя и соглядатаев всё?
Бальвир молча склонил голову, но, выходя из царского шатра, спросил сам себя:
– И все же зачем ей каноссы не из воинов?

* * *

Над долиной Трех Рек парили ястребы, и на стройные шеренги копейщиков и мечников был устремлен их пронзительный взгляд. К летнему небу шумно рвались ульмийские стяги. На рыжем жеребце Вальдерас неспешно гарцевал вдоль строя. Остановившись, золотоволосый царь обратился к своей смуглокожей армии:
– Сыны Великого Ульма! Долина Трех Рек бесплодна для земледельцев. Несмотря на ил разливов и самоотверженный труд пахарей, ни один колос не вызрел здесь! Атальпас создали эту землю для ратной пахоты! Кропя ее кровью врагов и своей кровью, мы взращиваем ратный урожай! И плодом станет величайшая победа со времен Кшартара! Мы – возделыватели славы Ульма! Ауберат, Ульм! – И Вальдерас вскинул вверх правую руку, зажатую в кулак.
– Ауберат, Вальдерас! Ауберат, Вальдерас! Ауберат, Вальдерас! – троекратно отозвалась армия под ритмичный стук мечей о щиты.

* * *

С высоты холма, на котором расположилась ставка, Бальвир взирал на панораму. Битва разворачивалась по плану Вальдераса. Пока карагартская конница пыталась смять ульмийскую кавалерию, ульмийская пехота теснила карагартский строй. Все шло слишком правильно, слишком по писаному, и это тревожило, хоть Бальвир и был лишен царского чутья.
– Господин Дхирам, – он не заметил подошедшего гвардейца и вздрогнул, – там человек со стороны Дарнмы. Одет как паломник, называет себя Рагдаром Кханком.
– И где он?! Давай его сюда! – нетерпеливо приказал Бальвир.
Это и в самом деле был Рагдар. Бальвир не верил глазам и счастливо улыбнулся.
– Рагдар! – он стиснул друга, но тот, смеясь, высвободился из объятий.
– Эй! Не так сильно, ребра переломаешь!
– Ты откуда?
– С северного берега. Лодочник переправил за пару медяков. Я в Талассе узнал про битву и сразу к вам. А где Вальдерас и Нартор?
– Вон видишь знамена царской гвардии?
– Да никак Вальдерас символику поменял…
– Через год после твоего ухода. Ему очень понравилось именоваться сыном Солнца, решил закрепить.
– Это, конечно, благозвучнее, чем бледнокожий ублюдок… А почему он не в ставке?
– Хочет лично пленить Ассанту. Он еще что-то надеется ей доказать, – помрачнел Бальвир. – Полгода назад Вальдерас отправил к ней посла с дарами. Предложил породниться. А она дары забрала, посла оскопила и прислала шкатулку с отрезанным. Сам понимаешь, какое тут царское чутье!
– Кажется, для нас пока все идет неплохо…
Ульмийские копейщики прорвали карагартский строй, и царская конница устремилась в образовавшийся проход.
– Слишком по плану, Рагдар. Ого! Ты это слышишь?
Карагартцы трубили отступление. Беспокойство Бальвира передалось Рагдару и возрастало по мере того, как штандарты царской гвардии Ульма приближались к карагартской ставке.

* * *

Гвардейская каносса легко достигла вершины пологого холма, на котором располагалась карагартская ставка. Ульмийцев встретил пеший даргарион безоружных мужчин и женщин, выстроенный в три ряда по двадцать человек. За ними на белом коне возвышалась Ассанта.
– Царица, – начал Вальдерас, – я не желаю унизить тебя или пролить твою кровь на портал Атальпас в ульмийском храме.
Он замолк в надежде на ответ, но Ассанта надменно молчала.
– Пусть в нашем противостоянии не будет побежденных! В этой войне и во всех грядущих войнах я хочу делить победу с тобой! Велика мощь твоего дара Воплощенной, но ведь и моя сила заклинателя не меньше! Что нам Карагарт или Ульм?! Вместе мы покорим всю Ханшеллу!
Правая бровь Ассанты насмешливо изогнулась. Вальдерас же горячо продолжил:
– Стань моей женой, царь-дева! Объединим могущество демиургов и человеческий гений и затмим славу самого Кшартара!
Ассанта оглядела Вальдераса и его ульмийцев вскользь, взглядом охотника, уже наметившего свою жертву в стаде оленей, взглядом человека, над которым никто не имеет власти.
– Ты так предсказуем, ублюдок! – Ассанта расхохоталась и поднесла к губам Рог.
Рог не издал ни звука – и в первые мгновения ничего не происходило. Вальдерас уже хотел приказать гвардейцам наступать, когда выстроенные напротив царского шатра карагартцы стали один за другим вспыхивать слепящими световыми столбами.
Прокатился гул. Сначала он был тихим, но с каждой секундой звук нарастал. Солдаты обеих армий, забыв о сражении, зажимали уши ладонями, а кто-то падал на колени. Лошади взбесились, и только самые умелые наездники справлялись с ними.
Свет погас, и звук затих. Перед ульмийской гвардией стояли создания ростом в два раза выше людей, с человеческими телами и головами воробьев, сжимавшие альгирдовое оружие и защищенные альгирдовыми доспехами.
Ассанта ликовала:
– Ублюдок, сдавайся! Ты проиграл, но обещаю легкую смерть твоим людям, если преклонишь колено!
– Ублюдок, а ведь мы обречены, – с нарочитым безразличием шепнул Нартор Вальдерасу.
Вальдерас, побледневший, но наружно спокойный, оглядел равнину. Карагартскую конницу с флангов сменили те же твари. Они сжимали в кольцо и ульмийскую кавалерию, и пехоту.
Со стороны ульмийской ставки протрубили отступление.
Вальдерас улыбнулся уголком рта:
– Бальвир, молодец… Клык, прикончи меня, когда дам знак. Ни к чему Тарниф лить царскую кровь Сакхара в храме Двоих.

* * *

Когда людей охватила паника, Бальвир приказал трубить отступление, надеясь упорядочить бегство и отвести в сторону Ульма хоть какую-то часть армии.
– Двух коней! – распорядился он, кивнув стоявшему рядом адъютанту. – Рагдар?! Рагдар!
Рагдар вперил взгляд туда, где царский отряд готовился принять последний бой. Вальдерас и его люди были безнадежно отрезаны от основных сил Ульма перегруппировавшимися солдатами Карагарта и тварями Извне.
– Рагдар, без глупостей! – закричал Бальвир. – Вальдерас и Нартор уже мертвы, а царскую семью еще можно спасти!
– Мы мертвы с рождения. – Рагдар вскочил на коня, которого подвел адъютант. – Делай, что должен, а я попытаюсь исправить свою ошибку.
И он направил скакуна против человеческого течения, навстречу людям, спасавшимся от птицеголового воинства. Доскакав до павшего знаменосца, Рагдар наклонился и поднял ульмийский штандарт.
– Ауберат, Ульм! – закричал он. – Ауберат, Вальдерас! Ауберат, Ульм!
И последний его выкрик прокатился так, словно армия подхватила его.
– Ауберат, Ульм! – Рагдар, набравший столько воздуха, сколько мог, всю силу вложил в голос. И выдох его стал бурей…

* * *

Ассанта наблюдала сражение между гвардейцами Вальдераса и призванной Стаей. Если бы не заклинатели, этот бой завершился бы, едва начавшись: разве отразить ханшелльской сталью атаку Стаи?! Но руны отбрасывали врагов назад. Заклинатели наносили созданиям Извне почти не ощутимый урон, но сдерживали натиск. Гвардейцы прикрывали заклинателей щитами. Ульмийцы пытались прорываться к Дарнме, но Стая вновь и вновь смыкалась вокруг них.
– Ассанта, что это? – отвлекла сестру Кшаран, указывая в сторону ульмийской ставки. – Тоже действие Рога?
Иссиня-черный грозовой фронт стремительно наступал на долину от Дарнмы. Его озаряли всполохи десятков молний, а гром, казалось, складывался в клич: «Ауберат, Ульм!»
– Я не знаю, что это… – прошептала Ассанта.
– Посмотри во-о-о-н туда! Не на небо, ниже!
К карагартской ставке, навстречу убегавшим ульмийцам и преследовавшей их Стае, мчался одинокий всадник со штандартом Ульма. И гнев Ханшеллы следовал за ним…

* * *

Рагдар приближался к тварям Извне. Он привычно пребывал в кэльве, как перед каждым боем. Граница между ним и Вселенной растворилась, и потоки дхарм, образующие воздух, воду, землю, огонь, мысли живых существ, их плоть и чувства, смешивались с дхармами его воли и тела. Одновременно он был во всем и все воплотилось в нем. Рагдар перестал быть, но все сущее стало им. И ему было больно.
В поисках источника боли он простер свои мысли вверх и вниз, на юг и на север, в прошлое и будущее, охватывая ими все мироздание и осознавая его частью себя. Он следовал волей во всех направлениях с тщанием воина, проверяющего целостность своих членов после битвы.
Наконец он нащупал рану: сосредоточие чуждых дхарм, саднящих, как впившаяся заноза. Они вызывали еще большее отвращение и гнев, чем Псы Хранительницы, от которых он защищал Ассанту и Сестер. Отвращение и гнев, не найдя достаточного вместилища в его человеческом сердце и разуме, выплескивались в мир, превращаясь в тучи и молнии, подчиненные его воле.
Он еще раз обследовал пораженное дхармами Извне место, чтоб ударить выверенно, не задев детей Ханшеллы. И лишь убедившись, что поразит нужную цель, направил сразу несколько десятков молний, прижигая рану и останавливая нагноение. И бил снова и снова…

* * *

Пораженные пучками молний, твари Извне рассыпались альгирдовой пылью. Стая забыла про отряд Вальдераса и отступавших ульмийцев. Перегруппировавшись, призванные существа двинулись навстречу всаднику. Карагартская пехота, выстроившаяся за тварями Извне, замерла: разве обычный человек сражается в одиночку против армии и тем более против тех, кого призвала Воплощенная? Разве человек подчинит себе ветер и молнии? Выдох ужаса пробежал по рядам, как рябь по речной глади.
– Ауберат, Ульм! – ревел ветер, а молнии снова и снова били по призванным Извне.
– Сейчас произойдет то же, что и в Затопленном храме! – закричала Кшаран. – Прикажи его снять!
Но Ассанта завороженно смотрела на ульмийца, бросившего вызов двум армиям и каким-то непостижимым образом подчинившего своей воле стихии Ханшеллы.
Армия Извне отступила, загоревшись световыми столбами.
– Колдун! Беги! Спасайся! – Паника охватывала ряды карагартцев, как пожар.
– Я покончу с ним! – Кшаран вскинула лук. Ассанта успела толкнуть ее под локоть, когда та уже отпускала стрелу:
– Не стрелять! Никому не стрелять!
Кшаран почти не промахнулась: Рагдар покачнулся, но остался в седле.
– Добью сукина сына, – пробормотала она, укладывая на тетиву вторую стрелу.
– Еще один выстрел, и я отрекусь от тебя, – прошипела Ассанта. – Трубить отступление!
Кшаран злобно посмотрела в сторону ульмийца, но ослушаться не посмела.
– Мы еще встретимся, – одними губами сказала царевна. – И клянусь Двумя, что один из нас этой встречи не переживет!
Сухая гроза прекратилась почти сразу, как боль от ранения вышвырнула Рагдара из кэльвы. Он удерживался в седле еще несколько минут, но после упал.

* * *

Карагартская армия отступала. Воплощенная восстановила порядок и дисциплину и, когда разбили лагерь, удалилась в шатер. Кшаран последовала за ней, чтобы высказаться о самом позорном отступлении карагартцев за всю историю царства. Она яростно выдохнула с порога:
– Любовь к этому ульмийскому проходимцу тебя погубит!
– Уж лучше любовь, чем Защитница! – Ассанта сидела спиной ко входу, безвольно сгорбившись, и даже не обернулась.
– Что?! – оторопела Кшаран.
– Защитница поглощает меня! Ты думаешь, что я это я. Но мое тело – сосуд чужих мыслей, чувств, воспоминаний! Мой разум – орудие чужой воли! А меня, Ассанты Тарниф, становится все меньше! Меня скоро не станет! Может, погибнуть из-за человека, которого выбрала я, лучше, чем во имя служения, которое мне навязали?!

Поединок

– Давайте вернемся к культам Древней Ханшеллы.
– Как уже говорилось, ханшеллийцы обожествляли стихии, Атальпас, мертвых и даже царскую власть. Последним прославился Карагарт.
– А Вальдерас выступил против религиозной системы, чем и подготовил научную революцию Аверунны…
– Вальдерас боролся против культа Атальпас по политическим соображениям. Но он не посмел (или не счел нужным) выступить против культа мертвых.
– Которому служили тесситы…
– Абсолютно верно. Тесситы – это жрецы мертвых. Многие руны Шести дошли до нас благодаря тесситским текстам. К сожалению, мы до сих пор не расшифровали их письменность. Тесситы составили загадочный календарь. Если верить ему, мы с вами живем в последнюю эпоху Кэлидарры, одной из возможных вселенных. Эпоху Защитницы Восходящей. Ханшелльские астрономы подсчитали, что она закончится уже через десять лет, когда в Ханшеллу вернется комета Ахтесса.
– И руна Всадника у тесситов есть?
– Все руны Шести, которые используют современные гадальные карты и кости, дошли до нас благодаря тесситам. Вальдерас уничтожал халитскую книжность, сбивал руны неальгирдовых порталов не только в городских, но и Заречных храмах, но в последних дальше порталов он идти не рискнул.
– Испугался тесситских Всадников на бегемотах?
– В системе верований Древней Ханшеллы Атальпас отвечали за устройство мироздания, за глобальные катастрофы и вселенские блага. Они были так далеки от рядовых земледельцев и воинов, что Вальдерас за одно поколение заменил их культ учением Кханка о Вселенной. А вот культ мертвых – совсем другое дело. Предки принимали самое непосредственное участие в жизни древних ханшеллийцев: с ними советовались по всем вопросам, начиная с выбора имени ребенку и заканчивая решением о начале войны. Еще тесситы учили, что Неназываемый, но Многоименный собирает армию всех живших, чтоб в конце последней эпохи принять бой против Господина Запределья.
– То есть тесситы отвечали на главный вопрос: в чем смысл жизни или, если угодно, смерти?
– Именно. И диапазон ответов удовлетворял любым вкусам: от посмертного участия в жизни своего рода до финальной битвы во имя победы созидания над разрушением.
– Смертью Смерть поправ?
– Именно так.
– Это, конечно, впечатляет. Но, господин Силлагорон, жутковато узнать, что мы живем в эпоху, конец которой ознаменуется восстанием мертвых…
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

После Битвы у Трех Рек поэты и хронисты, несмотря на богатую историографическую традицию, не знали, что писать о человеке, обратившем в бегство тварей Извне. Карагартцы не могли объяснить поражение Воплощенной, а ульмийцы искали способ рассказать о победе так, чтоб победителем выглядел царь, а не его друг.
Пока Рагдар оправлялся после ранения, Вальдерас откладывал торжества в честь великой победы. Оживала забытая после поединка с Нартором детская зависть, дхармы нехорошо холодили пальцы, и тайный голос нашептывал днем и ночью, что царское имя померкнет рядом с именем паломника, спасшего Ульм от неминуемого поражения. Внезапно победа у Трех Рек оборачивалась личным поражением Вальдераса.
Он расспрашивал Рагдара, но тот объяснял свою власть над стихиями кэльвой.
– И что, – допытывался Вальдерас, – ты теперь в любой момент можешь метать молнии? Может, я зря трачу золото на армию? Если ты один разгоняешь тварей Извне, что тебе войско человеческое…
– Нет, – простодушно улыбался Рагдар. – Если бы все было так просто… Понимаешь, люди не вызывают во мне таких чувств, как твари Извне. А они… Я их так ощущаю, словно они застрявший в теле наконечник стрелы или множество заноз, от которых мне непременно надо избавиться.
– Всей нашей армии они не то что занозами, смертным приговором были! Но от этого ни облачка не прибавилось!
– Я же говорю, дело в кэльве! Против людей я так не могу, как бы глубоко ни погружался! Люди, даже если они мне отвратительны, все равно дети нашего мира. А вот твари Извне…
Опасения Вальдераса разделяли халиты: могущество Рагдара не объяснялось ни происками Запределья, ни поддержкой Четырех из Шести. И если руны Вальдераса еще можно было связать с благоволением Атальпас к последнему птенцу дома Сакхара, то гнев стихий, обративший вспять воинство Защитницы, связать ни с чем не выходило. Это означало лишь одно: появилась сила, равная могуществом Двоим из Шести, если не всем Атальпас.
Природа этой силы оставалась тайной, хоть первый халит провел в беседах с Рагдаром не один час, пытаясь постичь суть кэльвы.

* * *

Когда Рагдар выздоровел, ликовал весь Ульм. Невероятные события Битвы у Трех Рек успели обрасти еще более невероятными подробностями. Тысячи свидетелей взахлеб рассказывали родным и знакомым о чуде, которое явил первый мечник за минуты до окончательного поражения ульмийского царства.
Вальдерас объявил всенародные празднества в честь небывалой победы. Во время царского шествия по улицам столицы среди криков «Ауберат, Ульм» и «Ауберат, Вальдерас» вдруг раздался возглас: «Ауберат, Кханк!», «Ауберат, Рагдар!». И толпа, и даже воины моментально его подхватили.
Слушая, как толпа славит его лучшего друга, как воины в его честь бьют мечами в щиты, Вальдерас одобрительно улыбался, убеждая других и себя, будто все происходит по его воле и с его одобрения. Но где-то под сердцем тяжело ворочалась давняя зависть: шелест дхарм вкрадчиво нашептывал, что это должна была быть его победа, что его имя сейчас должны были славить, что это он трудился дни и ночи три года, оспаривая искусство чарования рун у самих Атальпас. Однако Атальпас снова напомнили, что он как был, так и останется бледнокожим ублюдком, даже назвавшись сыном Солнца, даже постигнув их тайны, не будучи Воплощенным. Все это время Рагдар скитался от храма к храму, выполняя черные работы, не требовавшие ничего, кроме грубой силы и выносливости. Но миг окончательной победы над Воплощенной прославил именно его.
Улыбаясь, Вальдерас стиснул зубы. Он вспоминал, как отступала его армия, как он сам и заклинатели безуспешно сдерживали натиск призванной Стаи, как карагартцы в спину добивали бегущих… Несомненно, случилось одно из самых тяжелых поражений в истории Ульма. Никогда Атальпас не выражали своего благоволения к Карагарту так явственно. И если бы не Рагдар, сейчас бы карагартские гвардейцы утешали ульмийских вдов, а из таверен доносилось бы «Ауберат, Ассанта».
И все это было так – несомненно так! Но Вальдерас вновь, как в детстве, ощущал себя несправедливо обделенным: что бы он ни предпринимал, к чему бы ни стремился, Рагдар всегда оказывался на полшага впереди – ненароком, легко, без усилий, походя, почти случайно и сам того не желая. Вот и теперь: Вальдерас не просто проиграл – проиграл унизительно, поддавшись эмоциям, просчитавшись в своей стратегии, не прислушавшись ни к царскому чутью, ни к предупреждениям Бальвира… Если б не Рагдар… И Вальдерас подспудно, боясь в этом признаться самому себе, даже жалел, что он появился. Уж лучше погибнуть, пожав все плоды своей недальновидности, чем стать царем-невидимкой в глазах собственного народа.
– Ауберат, Рагдар! – доносилось со всех сторон.
– Ауберат, Вальдерас! – выкрикнул Рагдар в ответ. – Ауберат, Вальдерас! Ауберат, Вальдерас!
И толпа подхватила клич своего любимца, но Вальдерас почувствовал еще большее раздражение…

* * *

Близился Кархалт гил Тиншасс. Вестники из Заречных храмов являлись в города, обходили кварталы богачей и трущобы бедняков, дни и ночи напролет возвещая о скором явлении Ахтессы, Звезды Мертвых.
Народы Ханшеллы поминали своих предков ежегодно. Но в Кархалт гил Тиншасс мертвые сами являлись в Заречные храмы: Звезда их царства освещала Поля Вечной Пахоты впервые за последние четыре тысячи лет.
За месяц до ночи Кархалта во дворец прискакал тесситский вестник. Не выказывая почтения к царю живых ни поклоном, ни жестом, подданный царя мертвых передал сидевшему на троне Вальдерасу письмо, запечатанное знаком свившегося червя.
– Я впервые вижу такие знаки! – удивился Вальдерас, развернув свиток.
– Мы пишем только на языке мертвых, – невозмутимо пояснил вестник.
– И чего хочет Заречный храм?
– Здесь написано, что в ночь Кархалта Заречный храм на Трех Реках призывает царя Ульма и царицу Карагарта. С Полей Вечной Пахоты пришла весть, что предки Сакхара и Тарниф, захороненные в криптах нашего храма, желают говорить с нынешними правителями.
– Мы будем с Ассантой в одном храме? – с трудом скрывая радость, спросил Вальдерас.
– В разное время. Дочь Тарниф до жабьего часа, ты – после.
– Что мне до́лжно делать?
– В ночь Кархалта граница между царством живых и царством мертвых почти стирается. Мир мертвых наполняет тальпы Неназываемого, но Многоименного. Кроме тесситов, ни один живой, перейдя черту, не вернется оттуда. Поэтому приходи не как человек Вальдерас, а как Создатель, павший в схватке с Господином Запределья, но вернувшийся к Создательнице после того, как Неназываемый, но Многоименный даровал ему живое тело.
– Священный Гальдар, Песнь о том, как Создатель вступил из Великого Извне в Великое Ничто?
– Да, царь. Приходи с малой свитой, но богатыми дарами!

* * *

В вечер Кархалта Вальдерас с небольшой свитой выдвинулся по широкой тысячелетней дороге, соединявшей храм Атальпас в Сантре с Заречным храмом у Трех Рек. У темнеющего горизонта алела Ахтесса. Мертвая долина Трех Рек фосфоресцировала ядовито-зеленым отсветом альгирдовой пыли, отравлявшей здешнюю землю со времен битвы Кшартара и Господина Запределья четыре тысячи лет назад.
Над дорогой к Заречному храму, навалившись немыми звездами на небо, простерлась ночь, безбрежная, как холмистая степь Трех Рек. Дороги человеческого царства обернулись тропами мироздания, и странствовать по ним отваживались лишь цари и души мертвецов.
Наконец, в свечении альгирдовой пыли зачернели менгиры Заречного храма. Два всадника на побеленных известью бегемотах преградили дорогу.
– Кто ступил на путь мертвых?
– Я, Вальдерас Сакхара, царь Великого Ульма…
– Живым нет пути на Поля Вечной Пахоты. Кто ты?
– Я, Создатель, из Великого Извне вступаю на путь к Великому Ничто…
Всадники расступились.

* * *

Вход в тальпы Заречного храма был прорыт в земле со стороны западных менгиров, а выход – со стороны восточных. И вход и выход закрывались каменными плитами, отпиравшимися изнутри с помощью хитрой системы рычагов. В центре, на портале Атальпас, царь и его спутники разыграли битву Извне, в которой пал Создатель.
После ритуала Вальдерас направился к западным менгирам, и от одного из них отделилась фигура. Это оказалась Кшаран.
– У меня послание от сестры, царь, – карагартская царевна протянула запечатанный знаком луны свиток и отошла на почтительное расстояние, чтоб Вальдерас мог обдумать письмо, не стесняясь ее близостью.
Вальдерас нетерпеливо сломал печать.
«Вальдерас из династии Сакхара, царь Великого Ульма и земель вкруг него на много дней пути! Я, Ассанта из династии Тарниф, Воплощенная Защитницы и царица Карагарта и земель вкруг него на много ночей, призываю покончить с противостоянием наших царств, неугодным ни демиургам, ни предкам Тарниф. Я вызываю тебя на поединок. Если ты падешь от моего меча, Ульм станет провинцией моего царства, а твоя семья будет с почестями принесена в жертву в карагартском храме Двоих из Шести. Если же победителем выйдешь ты, то я покорно приму любое твое решение: принесешь ли ты меня в жертву на портале Атальпас или возьмешь в жены. Поединок назначаю на утро после ночи Кархалта до угасания альгирда на портале Атальпас Заречного храма долины Трех Рек. Пусть умершие Тарниф и Сакхара свидетельствуют битву, а демиурги рассудят, кому из нас править Ханшеллой».
Вальдерас улыбнулся.
– Что-то хорошее пишет? – полюбопытствовал Нартор.
– Она назвала меня по имени, а не бледнокожим ублюдком. Но… – Вальдерас замолчал, прислушиваясь к себе. – Ощущения такие же, как когда мы ехали в Дорожный дворец. Кажется, к гибели.
– Дай, – встревожился Рагдар. Пробежав глазами письмо, он добавил: – Не соглашайся. И без царского чутья ясно, что это твой смертный приговор.
– Что предлагаешь?
– Выстави меня.
– Рагдар, это… просто немыслимо! Ладно Бальвир, но ты, человек Кодекса! Ты сам себя слышишь?!
– Она Воплощенная. По-другому ты не сохранишь царство и жизнь.
– А лицо? Лицо я сохраню, Рагдар?! А?!
– Вальдерас, это не поединок. Это убийство. Ты неплохой мечник, но она – Воплощенная. К утру, когда разойдется весть о поединке, даже самый азартный игрок на тебя не поставит.
– Признайся, тебе просто нравится быть спасителем! Тебе нравится, чтобы все думали, будто царь без тебя – полное ничтожество! И что бы делал бледнокожий ублюдок, если бы не великий Рагдар Кханк?! – взорвался Вальдерас. – Рагдар, пойми! Царь – я! И я хочу, чтобы победы, поражения – неважно – были моими! Если для того, чтобы спасти царя Вальдераса, человек Вальдерас должен умереть – быть посему! Поэтому, если хочешь оставаться моим другом, довольно меня спасать!
– Вальдерас, – шепнул Нартор, косясь в сторону, куда отошла Кшаран, – может, покончить с сучкой до наступления утра? Я позабочусь…
В ответ Вальдерас замахнулся кулаком и, если б Рагдар не перехватил его руку, ударил бы Нартора в челюсть.
– Еще раз такое услышу… – яростно прошипел он.
Нартор укоризненно покачал головой:
– Судьба царства и семьи – не тот вопрос, который решают штанами.
– Или гордыней, – добавил Бальвир.
Петли дхарм сжимали горло Вальдераса и холодили тело. Их пронзительный свист перерастал в приглушенный крик:
– Смириссссссь! Отступисссссссь! Умри-и-и-и-и!
Рагдар неотрывно смотрел за правое плечо друга.
– Что ты слышишь, Вальдерас?
– О чем ты? – Вальдерас не знал, что его испугало больше: повеление царского чутья – или то, что Рагдар о нем как-то догадался.
– Какие слова ты слышишь сейчас?
Вальдерас промолчал.
– Что бы она ни говорила, ее – лишь слова, а решения – твои!
– Нам пора, – прервал спор Вальдерас, – до поединка еще шесть часов, а тесситы уже ждут.
– Так что мне передать сестре, царь? – напомнила о себе стоявшая поодаль Кшаран.
– Передай, царевна, что я принимаю вызов.

* * *

Узкий лестничный провал зиял в ядовито-зеленом свечении рун портала. Лица и тела охранявших его тесситов были раскрашены известью так, как будто наполовину они плоть, а наполовину – кости. Один обратился к Рагдару:
– Демиургов и смертных, рабов и царей царство мертвых равно встречает! Вестник, кого ты привел?
– Сам Создатель покинул небо! Сам Создатель покинул землю! Сам Создатель ступил в Извне и неравный там принял бой! К Неназываемому, но Многоименному устремлен Создатель нашего мира! Через смерть он вернется к жизни! – процитировал Рагдар Талассат.
Тессит указал Вальдерасу на спуск в недра храма. Тесситские алебарды скрестились за его спиной.

* * *

Когда плита задвинулась за спустившимся в храм Вальдерасом, Рагдар обернулся к Бальвиру:
– Я уладить кое-что.
– Спятил?! Ты же вестник! Ты обязан встретить его на выходе!
– Хочешь покончить с бешеной бабой? – одобрительно поинтересовался Нартор. – Я с тобой.
– Нет, ты остаешься. Бальвир, придумай что угодно, но объясни Вальдерасу, почему я его не дождался. Я подтвержу. – И, не дожидаясь ответа, Рагдар скрылся за менгирами.

* * *

Воздух становился все более спертым и влажным. Ноздрей коснулся сладковатый запах тлена. Коридор сужался.
За десятой ступенью на небольшой площадке двое тесситов преграждали проход алебардами, немного рассеивавшими тьму свечением альгирдовых лезвий.
– О Создатель, – обратился к Вальдерасу один из них, – законы Неназываемого, но Многоименного чрезвычайно совершенны! О Создатель, не подвергай сомнению законы Неназываемого, но Многоименного!
Вальдерас снял царский венец и положил его к ногам говорившего. Тесситы разомкнули алебарды.
Зловоние усиливалось. В сгустившейся загробной зге Вальдерас снова различил альгирд алебард.
– О Создатель! Законы Неназываемого, но Многоименного чрезвычайно совершенны! О Создатель, не подвергай сомнению законы Неназываемого, но Многоименного!
Вальдерас оставил пояс с ножнами у ног тессита и продолжил спуск.
Коридор сузился настолько, что идти по нему можно было только боком, и Вальдерасу казалось, что он уже похоронен. Через равные промежутки его встречали стражи – каждый раз он отдавал им украшение или что-то из одежды.
В тальпу Неназываемого, но Многоименного Вальдерас вошел нагим. Волоски на теле дыбились от холода и страха, ноги и руки покрылись гусиной кожей, в глазах мутилось от зловония гниющего мяса, и он едва сдерживал рвоту.
К Вальдерасу подошли двое, и в мертвенно-тусклом свете альгирда они казались скелетами, а вовсе не раскрашенными известью людьми. Кто-то торжественно возгласил:
– Неназываемый, но Многоименный! В Битве с Господином Запределья Создатель стал трупом! Ты слышишь гниение его плоти! Мы избавим его от гнили, чтоб новую плоть твоей милостью обрел он!
Легкие Вальдераса работали, как меха, но наполнялись лишь трупным зловонием. Его стало рвать. Чьи-то руки, не дожидаясь, когда он закончит, потащили его к столбу в центре тальпы. Запястья туго связали, а потом веревки врезались в кожу, и ноги оторвались от земли.
Он повис, высоко вздернутый за руки, голый, беззащитный и беспомощный. Сознание покинуло его.

* * *

Едкий запах мускусной соли, перебивавший даже вонь гниения, привел его в чувство. Ушей коснулось шипение тесситского языка. Вальдерас стоял на коленях напротив альгирдового трона, где восседал исполинский человекоподобный скелет, упиравшийся бегемотьим черепом в землянистый свод. Скелет был сложен из костей бегемотов и облачен в царские одеяния. Справа от трона, на месте первого амира, стоял тессит – глава храма, судя по отделанному альгирдом доспеху. Известь покрывала его лицо так, что в тускло-ядовитом свечении казалось, будто на черепе нет плоти.
– Ты достиг в личине Создателя Великого Ничто. Ты умер, и прежнее твое тело подвешено с прочими трупами. Склонись перед Неназываемым, но Многоименным, Вальдерас Сакхара, – сказал верховный тессит. – Склонись перед тем, кто правит Полями Вечной Пахоты чрезвычайно совершенно!
Вальдерас опустил лицо перед троном, признавая, что даже царь ничтожен перед ликом смерти.
– У твоего рода для тебя весть.
– Я надеюсь услышать напутствие матери и отца, – решился заговорить Вальдерас впервые с начала обряда.
– Ты не услышишь их, потому что их прах не был предан ни одному Заречному храму. Ты услышишь меня. – Ладони Вальдераса холодно вспотели: он узнал голос Нардха. Он хотел поднять голову, ожидая увидеть восставшего деда, но ладонь стоявшего рядом тессита властно надавила на затылок.
– Опасайся своей матери, Вальдерас! – продолжил голос Нардха.
– Остерегайся Кшаллы! – подхватил незнакомый голос.
– Бойся ту, что именует себя Каллеатой! – присоединился третий.
– Не верь снам Извне! – вновь заговорил Нардх.
– Твоя мать играет тобой, не за тебя! – еще один незнакомый голос.
– Бойся матери! Остерегайся Кшаллы! Не верь неназванной Даэрре Атальпас! – Голоса становились все громче, они уже говорили не по очереди, а все одновременно.
– Сол-Га – штисс Каллеата! Сол-Га – штисс сссх’тинг Кшалла! Шенс! Дшзагг! Гзирх-лисса-Каллеата! – к хору присоединялись новые и новые голоса.
– КАР’САН’ДЗЗЗИРХ’!
Лица тесситов обездвижились, а губы безвольно повторяли слова под диктовку неясной силы, овладевшей разумом людей. Вальдерас остался один живой среди мертвецов. Он забыл о холоде, о зловонии: казалось, что под шипение на языке мертвых в глаза, в ноздри и глотку забивается земля.
– КАР’САН’ДЗЗЗИРХ РАГДАР! КАР’САН’ДЗЗЗИРХ» РАГДАР!
Внезапно все смолкло. Тесситы с недоумением осматривались, словно забыли, как и зачем здесь оказались.
– Ты получил весть, царь? – спросил верховный.
– Да, но… В сказанном на языке живых я не уловил смысла. А на языке мертвых не понял даже слов.
– Никто из братьев не перевел?
– Все братья говорили… Сначала на языке живых, а потом…
– Все?! – Тессит задумался. – Верно, важная была весть, раз мертвых пришло лишь на одного меньше, чем живых…
– Но как мне понять сказанное? Они говорили, что я должен остерегаться матери и Каллеаты. Я не знал матери! А Каллеата… – Вальдерас запнулся.
– Мы не толкуем слова мертвых. Мы лишь передаем их.
– Но хотя бы переведите! Вы что-то говорили о моем лучшем друге, – и Вальдерас повторил последнюю фразу, как запомнил.
– Он есть слово воли, – начал было переводить тессит, но сам себя перебил: – Это бессмысленно. Такое можно сказать только о тессите, а твой друг не тессит. Ты неправильно запомнил. Поторопись, царь! Тебе надо успеть из Великого Ничто в Великое Начало раньше, чем восстановится граница между миром живых и мертвых.

* * *

Ассанта распорядилась разбить лагерь недалеко от Заречного храма. Часы перед поединком она коротала за партией госха с Кшаран.
– Моя царица! – на пороге стояла Смертная Сестра. – К тебе ульмиец с вестью от Вальдераса Сакхары. Назвался Рагдаром Кханком. Безоружен.
Кшаран ощутила недоброе покалывание дхарм…
– Или казни, или прогони, – шепнула она. – Только не впускай его, умоляю!
– Пусть войдет, – приказала Ассанта, даже не взглянув на Кшаран.
Рагдар вошел и почтительно встал на колено, опустив лицо.
– У меня разговор только для твоих ушей, царица.
– Это не тебе решать! – прошипела Кшаран, но Ассанта не позволила ей продолжить, повелительно подняв ладонь.
– Оставь нас, царевна.
– Ассанта?!
– Ступай.
Спорить было не только бессмысленно, но и рискованно.

* * *

– Не тебе стоять передо мной на колене, Равный.
Рагдар поднялся.
– Ты хочешь убить меня? Или отговорить от поединка? – Ассанта намеренно не называла его по имени, как будто это могло ослабить его власть над ней. Но в коленях она чувствовала дрожь и слабость.
– Пожалуй… – Его взгляд упал на игральную доску. – Пожалуй, я хочу сыграть в госх. Я люблю его, но обычно проигрываю. Царевна Кшаран играла за кварцевых?
Ассанта кивнула.
– Я продолжу ее партию. – Рагдар уселся со стороны своих фигур.
– Тогда твой ход.
Рагдар двинул наперерез фигурке удачи фигурку рока.
– А я не люблю игры, в которых проигрываю. – Ассанта силилась прочитать по лицу его намерения.
Рагдар поднес к глазам фигурку царя, рассматривая изящную карагартскую резьбу:
– Ассанта, кто ты? Есть ли еще ты? Или я опоздал – ты уже Воплощенная?
Никто, кроме Кшаран, не смел обращаться к ней по имени. Но, к своему удивлению, она не испытала гнева – напротив, почувствовала почти облегчение. Но оно длилось недолго – в ушах нарастал гул дхарм, рвущийся овладеть ее голосом и приказать казнить наглеца немедленно.
Рагдар поставил царя на место и пристально посмотрел поверх плеча онемевшей Ассанты:
– Птица с твоим лицом разгневана. Вероятно, требует моей смерти, как тогда, у ручья. Не хочет, чтоб я напомнил тебе, что Вальдерас не Воплощенный, не Равный. Что завтра свершится не поединок, а убийство.
– Мы будем равно вооружены, – дар речи, наконец, вернулся к Ассанте.
– Мне кажется, мысль о том, что ты сосуд воли Защитницы, а не своей, более утешительна для больной совести, – усмехнулся Рагдар и двинул своего царя на опасную клетку. – Смотри, у него тоже венец, но он ничего не поделает, если я вздумаю поставить его под удар твоей богини.
– Ты… Что ты творишь?!
– Я предупреждал, что часто проигрываю.
– Да что ты знаешь о завтра! Что ты можешь знать о служении демиургам и о том, что стоит на кону! – закричала Ассанта.
– Я знаю, что мой друг не нравится тебе. И если бы речь шла о поединке двух равно смертных, с уважением бы принял любой исход, потому что все человеческие пути ведут к Полям Вечной Пахоты. Но ведь завтра не поединок… Завтра Тени избавятся от одного сосуда, чтоб наполнить другой. Сейчас ты еще есть и можешь выбирать. Но если ошибешься – выбор этой ночи станет последним, потому что ты выберешь свою смерть. Кто ты?
– Какая разница! – с отчаянием выдохнула Ассанта. – Не я его – он меня! Атальпас вели нас обоих по стезе силы и славы для того, чтоб один одолел другого и с триумфом покорил Ханшеллу!
– Тени не способны выбирать! Живые – выбирают! Вальдерас выбрал! И клянусь своим именем, он скорее упадет на меч, чем тронет хоть волос на твоей голове!
Губы Ассанты дрожали. Мать, сестра, халиты твердили, что нет ничего превыше служения Защитнице. А она по-прежнему чувствовала себя пятнадцатилетней девчонкой, запертой в царской тальпе храма Двоих их Шести наедине с рунами, обреченной стать вместилищем той, что их чаровала. Никто не понимал, что быть Воплощенной означает не божественное могущество, а мучительную гибель, когда чуждая воля медленно, но верно, как вода из узкой щели, заполняет разум, не оставляя ничего от человеческой сущности. Рагдар словно отпер дверь тальпы, в которой она была заточена, сказав то, о чем она осмеливалась думать лишь наедине с собой: ей решать, быть ли вместилищем воли Защитницы. Ей. Не Защитнице.
Собрав волю и мысли, она успокоила дыхание и оборвала на шее шнур, на котором с рождения носила руну Воплощения.
– Надеюсь, я поступаю правильно. – И Ассанта протянула Рагдару светящийся альгирд.
Сначала в ушах раздался оглушительный визг, а через долю мгновения его сменила такая тишина, что она подумала, будто оглохла.
– Ты слышал? – Звук собственного голоса немного успокоил Ассанту.
Он помотал головой:
– Нет, но видел. Ее лицо перестало быть твоим, и она исчезла. Она очень разозлилась – но исчезла. Завтра никто не умрет, – светло улыбнулся Рагдар. – В этой партии ты точно победила.
Он сделал пару шагов к выходу, но его остановил ее оклик:
– Да кто ты такой?! Равный мне, но не Воплощенный, ты подчиняешь стихии и обращаешь в бегство тварей Извне! Видишь наяву Защитницу, которую я встречаю только во снах! И ты… Откуда у тебя такая власть надо мной?! Я люблю тебя! – Ассанта сама не ожидала, как легко сорвалось признание.
Рагдар, растерявшись, замер:
– Прости. Это невозможно.
– Останься. И не смей! Слышишь?! Не вздумай ссылаться на дружбу! Ты единственный меня понял, только ты увидел меня! Так останься со мной, когда мне так страшно!
Она ступила к нему и, прижавшись грудью к груди, бедрами к бедрам и губами к губам, развязала шнур, стягивавший его длинные волосы…

* * *

Светало. Бальвир ждал, сидя на расстеленном плаще перед входом в царский шатер.
– Я сказал ему, что тебе стало плохо после того черепахового супа и ты отъехал подальше, чтоб не осквернять священное место. Как прошло?
– Самая свинская ночь в моей жизни. Подвинься. – Рагдар уселся рядом.
– Он выживет сегодня?
– Шанс появился. И вот, – Рагдар протянул еще светившуюся альгирдовую руну. – Забери. Не хочу оставлять у себя.
Бальвир повертел странную вещицу.
– Это Ассанты?
– Я к Вальдерасу. – Рагдар как будто не услышал вопрос.

* * *

Вальдерас не спал.
– Я сам облачу тебя. – Рагдар знаком отослал оруженосцев. – Как ты?
– Тронут, что ты все же соблаговолил явиться.
– Твое чутье по-прежнему предупреждает об опасности?
Вальдерас вслушался в ощущения.
– Странно, – ответил он наконец. – Безысходность прошла… Что изменилось за пять часов?
Рагдар неопределенно пожал плечами. Он старательно затянул ремешки креплений кирасы и наручней и тщательно их проверил.
– Ты готов. Помни о защите, не теряй головы.

* * *

С концом ночи Кархалта тесситы удалились в свои подземные тальпы, более не интересуясь делами живых. Альгирд еще слабо светился. Карагартцы и ульмийцы, состоявшие в свитах своих царей, окружили портал, чтоб свидетельствовать поединок. По внешней окружности портала напротив друг друга встали Ассанта и Вальдерас, а между ними по праву царской крови – Кшаран.
Когда завершились последние приготовления к поединку, Кшаран возгласила:
– Встречайте первое утро эпохи Защитницы Восходящей. Пусть начало ее ознаменуется царской жертвой во благо наших царств!
Кшаран отступила на пару шагов и взмахнула мечом:
– К бою!
Вальдерас и Ассанта сошлись. Ассанта уверенно развивала наступление, а Вальдерас начал оборону. Но вдруг он ловко нырнул в сторону, выбил меч у противницы – и его клинок устремился по косой восходящей прямой к ее горлу.
Рагдар знал, что последует за этим: лезвие остановится между ее ключицами, Вальдерас предложит почетный мир и династический брак, Ассанта согласится – и Ханшеллой будут править люди, а не Тени. Если Ассанта сумела избавиться от самой Защитницы, то его друг, несомненно, освободится от власти безымянной твари за своим плечом.
Рагдар почувствовал пристальный взгляд. На него уставилась Тень Вальдераса: ее клюв полураскрылся, как будто в усмешке, а в ликующем взгляде читался вопрос: «Ну и что ты сделаешь теперь, умник?» Ее рука устремилась под локоть Вальдерасу…
Время беспощадно ускорилось. Рагдар стремительно кинулся на ристалище, чтоб не позволить, не допустить, остановить…
– Стой! Не смей! – изо всех сил кричал он, но опаздывал, безнадежно опаздывал…
Ладонь твари ударила локоть Вальдераса, и меч вошел в шею Ассанты. Упав на колени, она бросила на него последний взгляд…
Альгирд погас.

* * *

Бальвир и Нартор попытались остановить Рагдара у царского шатра:
– Он никого не хочет видеть, даже нас выставил.
– Меня не выставит. – Рагдар не замедлил шаг, и друзья посторонились.
Вальдерас бессильно сгорбился на полу, скрестив ноги, опершись локтями на колени и спрятав лицо в ладонях. Заслышав шаги, он поднял голову. Пряди, обычно скрывавшие шрам, прилипли к стороне лица, мокрой от слез, и на Рагдара пялилась мертвая глазница.
– Это я, – тихо сказал Рагдар.
Вальдерас беззвучно зашелся в рыданиях, раскачиваясь корпусом и подвывая. Рагдар с болью смотрел на друга: даже в детстве, даже жестоко избитый и униженный Нартором Вальдерас не плакал.
Рагдар сел рядом.
– Рагдар… Рагдар… Я… я не хотел! Не понимаю, как это случилось! Я уже хотел пошутить, что… Рагдар, я любил ее!
– Знаю, – тихо ответил тот.
– Не лги! Не смей! Ты знал, что я способен! Я не знал, а ты – знал! Я же с утра слышал нашептывание! Царское чутье подстрекало убить! А во время поединка – визг… Но я твердо решил, что будет по-моему… А потом… потом ты пытался остановить! А я… Я не знаю, что нашло на меня!
– Я не тебе кричал, – еще тише сказал Рагдар. – Совсем не тебе.
Пятерней Вальдерас откинул слипшиеся волосы и уставился на Рагдара живым глазом:
– Я же знал, в какой момент остановиться. И остановился, но… Не верь, я и сам себе не верю… На мгновение мне показалось, что меня толкнули под локоть…
Рагдар обнял друга за плечи и едва слышно шепнул:
– Нет более невиновного в ее гибели человека, чем ты…

Первый портал

– Господин Силлагорон, мы уже разобрались, почему Вальдерас и его друзья отказались от религиозных традиций. Но как же ульмийский халитар? Джарс поддержал Вальдераса из-за родства?
– Не только. После гибели Ассанты положение дел складывалось неоднозначно: все ханшеллийцы верили, что она Воплощенная. Поэтому даже ульмийцы толковали победу Вальдераса в поединке не в пользу последнего. А вот с Битвой у Трех Рек сложнее… Конечно, победить Воплощенную без помощи Запределья невозможно, но…
– Но?
– В Битве у Трех Рек Рагдар спас очень многих, не только царя. Кто же признает, что обязан своим спасением лжепророку?
– А при чем здесь Джарс?
– Рагдар спас его внучку, предложив себя в жертву Шести. Такой шаг никак не вязался с представлениями о Запределье, что, несомненно, успокаивало совесть Джарса как первого халита. Человеческие мотивы, думаю, тоже понятны. Конечно, Джарс был благодарен. Да и политика сыграла не последнюю роль.
– Политика?
– Ульмийский халитар рисковал потерять поддержку ульмийцев, объяви он Рагдара лжепророком. Его проще было сделать героем нового мифа. Не забывайте, Шесть имели скорее философское, нежели экзистенциальное значение. Урожаи и удачу в бою приносили не они.
– Неужели не нашлось халитов, которые бы руководствовались верой, а не политическими соображениями?
– Нашлись, конечно. Поэтому ульмийский халитар раскололся, и Вальдерас залил храмы Шести кровью.
Из стенограммы интервью господина Таруса Силлагорона, великого мастера аэдического искусства, профессора университета имени великого стратега Каоры Риццу, специально для радиопередачи «Загадки истории». Стенограмма зачитана в прямом эфире мастером дикторского искусства, господином Румелем Даиром. 

После гибели Ассанты на карагартский престол взошла Кшаран. Она отказалась от договоренностей сестры с Вальдерасом.
Уныние, в которое повергла подданных гибель Воплощенной, Кшаран переплавляла в ненависть к Ульму.
– Но ульмийский ублюдок ничтожен и слаб! – зачитывали царские глашатаи с храмовых и торговых площадей Карагарта и союзных городов. – Не он, а ульмийский лжепророк обратил в бегство призванное войско! Не он, а лжепророк – угроза порядку, который установил Кшартар! Мы сокрушим лжепророка! Мы очистим земли Ульма от скверны Запределья!
– Но почему лжепророк, моя царица? Разве не Вальдерас убил Ассанту? – недоумевал первый халит Карагарта: впервые царство объявляло врагом не-царя.
– Чтоб укрепить веру в Двоих, необходимо покарать кого-то, кто вызывает ужас у моих подданных, – ответила Кшаран, не отрываясь от письма, которое обдумывала последние несколько дней. – Вальдерас – царь, до него доберемся нескоро. А вот до этого блевотыша Запределья я дотянусь.

* * *

В Ульме дела шли неблестяще, несмотря на победы. С тех пор как Ассанта призвала армию Извне, религиозный авторитет династии Тарниф стал непререкаем, невзирая на исход Битвы при Трех Реках.
Ульмийские халиты головы сломали, пытаясь разрешить парадокс: борьба за могущество Ульма противоречила воле демиургов. Победа Вальдераса в поединке означала торжество Господина Запределья, потому что разве могут быть иные Равные у Воплощенной?!
Династический брак между Ассантой и Вальдерасом позволил бы сослаться на волю демиургов о единении двух древних кровей и двух великих царств. Но Вальдерас зачем-то ее убил.
С этими мыслями первый халит Ульма, Джарс из древнего рода Мерханнов, вступил в царский теун, где его уже ждал первый амир – Бальвир Дхирам.
– А господин Кханк? Речь-то о нем, точнее, о его произведении…
– Пока без него, – уклонился от разъяснений Бальвир.
Джарс, давно отметивший про себя, что Рагдар вновь отдалился от царя, лишь вздохнул.

* * *

Бальвир предоставил Джарсу объяснять всю сложность религиозно-политической ситуации:
– Поэтому, мой царь, обе твои победы означают религиозное поражение, – подытожил Джарс свой рассказ. – И даже среди ульмийских халитов ходят разные толки… Главным врагом Карагарт объявил господина Кханка. Его нарекли лжепророком.
– Угроза Атальпас – Рагдар?! А я?! Я – кто?! – новость показалась Вальдерасу оскорбительной.
– Мой царь… Господин Дхирам, скажите уже что-нибудь!
– Вальдерас, Воплощенная Тарниф, живая или мертвая, всегда будет аргументом против тебя даже в глазах собственного халитара, – не замедлил сменить тему Бальвир.
– Звучит так, что проще самому принести себя в жертву на карагартском портале, – усмехнулся Вальдерас.
– Проще, но не правильнее. Почему бы не навязать свою игру? Смести фигурки госха, достать фишки тархи?
– О чем ты?
– Вот, прочитай, – Бальвир протянул Вальдерасу увесистый свиток.
– Что это?
– Плод паломничества Рагдара. Поэма «Меч и мечта Кшартара».
– При других обстоятельствах, мой царь, – снова заговорил Джарс, – я бы первый настаивал на том, чтоб автора такой поэмы клеймили и изгнали из всех городов. Но сейчас… Карагартцы проповедуют, что господин Кханк – лжепророк. Мы же объявим, что, напротив, он – пророк, что время демиургов и Запределья кончилось, свидетельствами чему и чудо, явленное господином Кханком на Трех Реках, и твои руны, мой царь, и гибель Воплощенной.
– Да вы, никак, религию менять затеяли. – Вальдераса так поразила дерзость плана, что он на мгновение забыл даже о гибели Ассанты.
– Иначе нам придется вечно оправдываться, а твои противники всегда будут с козырями. Так не лучше ли сделать вид, что больше не существует никакого Извне? – улыбнулся Бальвир и достал из-за пояса свернутый лист. –   Вот, послушай, ведь не хуже, чем в Гальдаре: «В обычных вещах я неожиданно прозрел все мироздание, и невыразимым образом оно соединилось и слилось со мною, и вошло в меня, как будто между нами ничего не было, как огонь в железо и свет в стекло. Я стал всем тем, что прежде лишь видел и за чем наблюдал издалека. Я не знаю, как передать вам это чудо» (текст цитируется по переводу господина Норатиона Бенсена, который пожертвовал стихотворной формой для более точной передачи образной системы ).
– Кэльва, – Вальдерас узнал, не мог не узнать учение Кханков, которое ему втолковывал отец Рагдара.
– А главный герой – Кшартар. Похож на тебя. Просто человек, не Воплощенный. Его могущество не от Запределья и не от Атальпас. Рагдар сохранил имена и события Гальдара, но наполнил их новым, нужным нам смыслом… Он выполнил свое обещание – тебе больше не понадобятся царские жертвы.

* * *

Бальвир убедил Рагдара встретиться с Вальдерасом.
– Ассанты нет, а вы оба еще живы! Займитесь царством, пока Ульм не стал провинцией Карагарта! – Бальвир бросал слова резко, надеясь стряхнуть апатию, овладевшую другом.
Час встречи с Вальдерасом близился.
Выпад, еще выпад, смена позиции, отход… Каждое движение Рагдар выполнял механически, совсем не так, как учил отец. Кэльва… Заглянуть в себя и сказать: это жизнь – и это я, это смерть – и это тоже я… Но с тех пор как кровь Ассанты пролилась на альгирд, заглядывать в себя стало невыносимо. Он читал, фехтовал, писал стихи женщинам для того, чтоб избежать собственных мыслей и воспоминаний.
Но рядом с Вальдерасом от себя не скрыться. В лице друга, осунувшемся от безысходного горя и неизбывной вины, Рагдар прозревал свои черты – взыскующие и гневные.
Вальдерас, собираясь на клятый тот поединок, осознавал неизбежность своей гибели. А Ассанта доверилась Рагдару… Вспоминая все, что наговорил ей в ту ночь, Рагдар хотел кричать и оправдываться: «Меня вынудили! Я спасал друга!» Хотелось думать, что Вальдерас во всем и виноват – если бы он отказался от поединка, если бы выставил вместо себя – его, первого мечника! К чему играть в какие-то царские жертвы?!
Но воин сам направляет свой меч. Ошибившись в движении, он не винит друга… «Я же думал, что Тени бессильны против человеческой воли», – мысленно оправдывался Рагдар снова и снова. «Ты думал?! Если бы твой ум был хотя бы вполовину твоего самомнения!» – безо всякого снисхождения отвечала ему совесть голосом отца. «Я слишком много о себе возомнил, полагая, что переиграю Тени», – с горечью признавал Рагдар.
На торговой площади пробил гонг, отмечавший полдень и час встречи с Вальдерасом.

* * *

Когда он вошел в царский теун, Вальдерас с перекошенным от ярости лицом сунул ему в руку какой-то свиток и прошипел:
– Читай!
Рагдар пробежал глазами.
– Это правда? – Губы царя побелели. Он уже знал ответ.
– Правда.
Удар в челюсть был так силен, что Рагдар не устоял. Вальдерас набросился на него и начал избивать – руками, ногами, не различая куда. Рагдар не закрывался от беспощадных беспорядочных ударов, которые сыпались, казалось, отовсюду.
Вдруг все прекратилось. Две пары рук оттащили Вальдераса.
– Что стряслось? – спросил Бальвир.
– Он! Вот! Читай!
– У него не было выбора, – Бальвир едва взглянул на свиток.
– Ты знал?! – Вальдерас захлебывался от ярости.
– Я тоже, – Нартор прочитал из-за плеча Бальвира.
– Если бы он не снял с нее ту штуку, у тебя не было бы ни шанса, – бесстрастно заступился за Рагдара Бальвир.
– Я же просил – не вмешиваться! Не приходило в головы, что я сделал выбор?!
– Погибнуть на поединке, от которого не отказаться, – это не выбор! – отрезал Нартор.
– Но это я решил отдать свою жизнь в ее руки! Я был готов умереть! Умереть – не убивать! А ты, Рагдар, ты…
Вальдерас было снова накинулся с кулаками на смиренно молчавшего друга, но Нартор и Бальвир его удержали, и он бессильно взревел:
– Вон! Навсегда! Из моего дома! Из моего царства! Чтоб я тебя больше никогда не видел!
Рагдар, не обронив ни слова, вышел.

* * *

Весь следующий день Рагдар бродил по многолюдному Ульму, вспоминая свои бездумные поединки, мимолетные свидания, кутежи и авантюры, свидетелями которых стали улицы города. Прогуливаясь по мостовой мимо крепостных стен, мимо башен, мимо гранатовых садов и питьевых фонтанчиков, мимо высоких клепсидр на рыночной площади, он прощался с собой прошлым – безответственным и безвинным.
Вечером в портовой таверне «Хмельная волна» его уже поджидали Нартор и Бальвир.
– Мы пытались переубедить Вальдераса, – Нартор разливал из кувшина арс, – но он ни в какую, уперся, как карагартец в Гальдар. И я придумал! Он точно переменит решение, если мы уйдем с тобой!
– Уйдете? – недоуменно переспросил Рагдар.
– Поставим вопрос ребром: или он простит тебя, или уйдем с тобой! Правда, Бальвир, как всегда…
– Да, – раздраженно перебил его Бальвир. – Да, я, как всегда, думаю не только о своих прихотях, в отличие от вас обоих! Тебе совсем не интересно узнать, кто написал то письмо?
– Кшаран, кто ж еще?! Отстоим Рагдара, а там разберемся!
– Да не отстоишь угрозами! Ублюдка не знаешь?! Рассвирепеет еще хлеще и сам нас вышвырнет. И Карагарт поблагодарит нас за то, что мы помогли убрать не только Рагдара, но и самих себя.
– Да ну брось! Ублюдок, конечно, горяч, как наккирская буря, но добровольно отказаться от друзей…
– Любимая женщина отдалась его лучшему другу. Он ее заколол, хотя предпочел бы сам пасть от ее меча. Ты веришь, что страх одиночества его сейчас остановит?
– И что? Вот так отпустить Рагдара восвояси?
– Пока я не уверюсь, что царство в безопасности, не сдвинусь никуда – думай, что хочешь.
– Он прав, Нартор. Оставайтесь с Вальдерасом. А я вверх по Великой Ульме. До Тильзана. Наймусь в караван на север. Умелый мечник без лепешки и арса не останется.
– Думай, как хочешь, Бальвир, а я никогда не поверю, что в интересах царства отступаться от своих! Я с тобой, Рагдар.
– Со мной?!
– Я уже собрался, – потряс Нартор походной сумкой. – Бальвир, соглашайся! Ставлю свой клык, что раньше, чем доплывем до Тильзана, Вальдерас будет умолять нас вернуться!
Бальвир упрямо покачал головой:
– Ты тоже думай, как хочешь, Нартор, но, как бы вы оба ни были мне дороги, я остаюсь с царем.

* * *

Тильзан являлся самым северным городом-данником Карагарта на Великой Ульме. Рагдар и Нартор нанялись в караван в северо-западные земли. Рассказывали, что в тех краях живут варвары, незнакомые ни с законами чисел, ни с каллиграфией, но жадные до ульмийских специй, карагартской резьбы по кварцу и прочим диковинам, которые создавали ремесленники на берегах Великой Ульмы и ее дочерей.
Свой последний вечер в Тильзане друзья коротали в таверне. Нартору было жаль расставаться с царствами и городами Реки, но Рагдар гнал, словно его преследовали твари Извне, словно каждый миг промедления мог стоить жизни. Нартор догадывался, что друг бежит не от Ульма или Карагарта, а от самого себя.
– Довольно себя терзать! – пытался он отвлечь Рагдара от мучительных мыслей. – Поступи ты по-дружески в понимании ублюдка, еще хуже вышло бы!
Рагдар лишь нетерпеливо отмахивался, не споря и не соглашаясь, и вновь погружался в себя.
Вот и теперь: он сидел за липким столом с кружкой арса, уставившись в нее пустым взглядом. Нартору после неудачных попыток завязать разговор оставалось лишь подливать арс.
– Нартор, – прервал молчание Рагдар. – Нартор, нехорошо мне … Выйду.
– Еще бы! Столько пить – и не заедать!
Рагдар встал, оперся о столешницу – но ноги его не слушались, и он тяжело повалился на пол.
Нартор поднялся, собираясь ему помочь, однако к горлу подступила тошнота, а колени стали мягче необожженной глины. Мутнеющим взглядом он заметил, как тавернщик кивнул нескольким вооруженным мужчинам…
Несмотря на дурноту и ускользающее сознание, разум работал ясно. Нартор понял.
– Блевотыш Запределья! – прорычал он в сторону тавернщика. – Что подмешал?
Тавернщик опасливо поежился, но Нартору стало не до него. Противясь действию отравы, он, как шесть лет назад, подпустил четверых поближе и, собравши все силы, опрокинул на них тяжелый стол.
После отточенным движением выхватил меч. Нападавшие не ожидали сопротивления. Кто бы ни подослал этих четверых, он слишком понадеялся на яд и нанял не самых умелых поединщиков.
– Я Нартор Драконий Клык! – взревел он, надеясь собственным голосом вывести из оцепенения тело. – Меня побеждал только мой царь!
Он насадил одного из нападавших на меч, уйдя из-под удара второго. Третий отбежал и что-то закричал. Нартор разобрал, что царица Кшаран сулит много золота. Многие из наблюдавших за дракой повскакивали…
Как кабан псов, он раскидывал их. Гребцы тарракор, докеры и портовый сброд ничего не могли противопоставить обученному ульмийскому вельможе, командиру царской гвардии, даже опоенному отравой.
Когда таверна наполнилась покалеченными и зарубленными, Нартор подхватил Рагдара и сделал несколько шагов к выходу. Вдруг на затылок его с силой опустилось что-то тяжелое – и мир погрузился во тьму.

* * *

Лоб ломило, язык отдавал тухлятиной. Руки были скованы за спиной, а ошейник короткой цепью крепился к стене так низко, что не встать. Темница… Тильзанская?
– Ожил! – чей-то голос гулко прокатился по черепной коробке. – Зови царицу.
Но в Тильзане нет царицы…
Дальний лестничный проем тускло озарился масляными светильниками. Он насчитал человек десять… Люди подошли, расступились, и Рагдар вздрогнул: в отблесках огня сквозь пелену, еще застилавшую глаза, он узнал лицо Ассанты. Оно казалось старше и строже, чем в их последнюю встречу, и взгляд был холоден и взыскателен.
– Страшно? – с удовлетворением спросила Кшаран.
– Уже нет, царица. – Рагдар понял, что обознался, и улыбнулся. Мысль о том, что искупление близко, принесла долгожданное облегчение, словно давно нарывавшая гноем рана очистилась, словно именно за этим он и стремился в Тильзан, а вовсе не ради службы в северном торговом караване.
– Ты даже не спросишь, что я с тобой сделаю? – Улыбка пленника сбивала с толку и отравляла миг торжества.
– Я прошу только за Нартора, своего спутника. Он высокороден, за него дадут хороший выкуп.
– В выкупе я не нуждаюсь: казна Ульма и так скоро станет моей. Тебя же, как зверя, провезут в клетке по всем городам Карагарта. В День Воцарения Двоих из Шести тебя побьют камнями на арене Верховного храма.
Кшаран намотала на кулак волосы Рагдара и обрезала их ножом.
– Отправлю ублюдку. Пусть знает, что ты в моих руках, и бесится от бессилья.

* * *

Вальдерас не отрывал немигающий глаз от изысканно вырезанных цветов и водил указательным пальцем по их кварцевым лепесткам. В раскрытом футляре чернели длинные пряди, намотанные на амулет Хранительницы, тот самый, который его жена подарила Рагдару в благодарность за спасение дочери.
– Соглядатаи подтверждают весть. Рагдара пленили в Тильзане и возят по Карагарту. След Нартора теряется там же.
Вальдерас отколупывал ногтем указательного пальца калердовую обивку футляра.
– Ты слушаешь?! – Бальвир злился. Он ожидал, что Вальдерас со свойственной ему горячностью и яростью бросит все свои помыслы и силы на спасение друзей.
Но тот с отсутствующим видом ковырял обивку футляра.
– Вальдерас! Рагдара побьют камнями в День Воцарения! Нартор пропал! Очнись!
Верхний угол с правой стороны поддался, и Вальдерас взялся за левый.
– Рассуди сам… Если Кшаран казнит его, тебе конец! Ульмийцы не простят тебе смерть Пророка Битвы. А вот спасение Рагдара стало бы очень удачным…
Вальдерас с силой захлопнул футляр.
– Думаешь, я ничего не понимаю?! – процедил он сквозь зубы, злобно прищурившись.
– Так веди мечи в Карагарт! Объяви, что идем за Пророком! Каносситы будут сражаться так, как не сражались даже за царскую… – Бальвир осекся, почуяв, что сболтнул лишнее.
– Как только Кшаран поймет, что наша армия движется к Карагарту, она казнит Рагдара раньше срока, – отрезал Вальдерас. – Применив грубую силу, мы скорее погубим его. Если больше предложить нечего, уходи. Не мешай думать.

* * *

Вальдерас постоянно уединялся в царской тальпе. Поговаривали, что он пошел по стопам деда.
Часы, сутки, недели Вальдерас проводил, не сходя с холодных плит портала, впериваясь в руны: а что, если и не-Воплощенный сможет зачаровать портал и мгновенно перенестись в другой храм?
Вальдерас бился, пытаясь вернуться в то состояние, когда ему открылась руна Таф, но единства между чувствами и помыслами не находил. Мысль о гибели Рагдара казалась невыносимой и притягательной одновременно. Сосредоточиться на каком-то одном чувстве и выйти по нему, как по путеводной нити, к единственно возможному начертанию рун, не получалось. Зависть, обида, гнев и любовь были равно страстны и тянули душу в разные стороны, как приговоренного, привязанного к диким лошадям.
– Не находишь нужных черт, царь?
Вальдерас вздрогнул. Вход в тальпу охраняли гвардейцы, незаметно пройти мимо них было невозможно. Но напротив него действительно стоял человек. Бледнокожий. С зелеными, словно из альгирда, глазами, какие бывают только у существ в Снах Извне. Вальдерас встал и почтительно склонил голову. Волоски на коже вздыбились.
– Ты Извне? Посланник демиургов?
– Я Мортен, – ответствовал тот так, словно это что-то проясняло. – Рано или поздно руны Пространства откроются тебе.
Мортен пристально смотрел поверх плеча Вальдераса, словно разговаривал с кем-то, кто стоял за царем. Вальдерас обернулся, но никого не увидел.
– Если найдешь начертания сейчас, то прославишься, как Кшартар.
– Верно, Посланник.
– Я помогу. – Мортен говорил медленно, не отрывая альгирдовых глаз от точки за плечом Вальдераса. – В обмен на необременительную услугу. Когда ты заложишь великий город, впиши в один из своих человеческих порталов одну… скажем так… нечеловеческую руну… И руны света рядом…
– Какую руну?
В воздухе возникло альгирдовое свечение, принявшее форму самой сложной руны, которую Вальдерас когда-либо видел.
– Впервые вижу такую… Ни на одном портале не встречал …
– Это же руна не для перемещения в пространстве, – отвечал Мортен таким тоном, словно говорил о чем-то очевидном для Вальдераса.
– Но как ты можешь быть уверен, что я выполню обещание?
– А ты согласишься до конца дней чаровать руны людей, не познав всевластие демиурга? – Теперь альгирдовые глаза смотрели на Вальдераса прямо, насквозь, навылет.
Руна в воздухе разгоралась: десятки черт загадочно мерцали, тая непознанное и суля нечеловеческое могущество…
– Я согласен! – прошептал Вальдерас, не в силах оторвать взгляд от манящего свечения.
Тонкие губы Мортена растянулись в улыбке:
– Вот то, что ты искал.
На рунах портала загорелись отдельные черты, складываясь в примитивный, доступный человеческому чувствованию и разумению узор. Вальдерас и вправду был в шаге от того, чтоб найти его самостоятельно.
– Погоди! Зачем тебе, чтоб я чертал руну Атальпас? – спохватился Вальдерас.
Но в тальпе никого не было – только он и его тень.

* * *

Дни сливались в бесконечность, полную боли и унижений. Тесную клетку возили по городам Карагарта. Каждый раз ее устанавливали в центре торговой площади, и халиты проповедовали, что ульмийское царство пало в своей ереси. Зеваки и религиозные фанатики тыкали через прутья палками и закидывали узника гнильем.
Наконец его привезли в Шембиз, второй город после столицы.
Рагдар возненавидел день. Людей тоже. Почти как себя самого. Он искал кэльвы и не находил. Дхармы равнодушно неслись по своим привычным траекториям, не обращая никакого внимания на последнего мечника из рода Кханков.
Звезды гасли на груди рассвета. Рагдар, как мог, устроился поудобнее и забылся.
– И это первый меч Ульма?
– Представляешь сказания о том, как первый меч Шембиза победил ульмийского лжепророка? Его ведь даже Воплощенная не одолела!
– Столичные выскочки сдохнут от зависти!
– Вздрючишь его?
– Не знаю даже… – говоривший колебался. – Он выглядит забитым, что ли… Чести победить такого врага нет…
– Не глупи, Артен! Он обратил в бегство армию Извне! Представляешь восхищение женщин?!
– Ладно, уговорил! Давайте выпускайте его!
– Эй, ульмийское отродье! – Даже если б Рагдар еще спал, он бы проснулся от ударов мечом по прутьям.
– Выходи! – и дверь клетки распахнулась.
Рагдар вышел и с наслаждением распрямился, разминая руки и ноги. Стоявший напротив молодой вельможа, вероятно, тот самый Артен, нерешительно переминался с ноги на ногу. Толпились зеваки, их сдерживали стражники.
Вельможа критически осмотрел пленника:
– Он меч-то удержит?
– Заставим! – Второй собеседник, одетый тоже как человек знатный, обратился к одному из стражников: – Дай меч. Господин Артен проучит эту мразь.
Стражник покорно протянул ему клинок, а тот передал его Рагдару:
– На! Покажи, за что тебя называют первым мечом Ульма.
Клинок выскользнул из ладони пленника. Это вызвало взрыв хохота.
– Ульмийцы даже удержать меч не могут! Ну давай, не позорь своего царя!
Рагдар наклонился за оружием, исподлобья изучая людей и площадь. Там, где Артен, стражников больше. Надо в другую сторону.
Он уронил меч еще дважды. Толпа заходилась от хохота, а стражники скучающе следили за зрителями – не за ним. Пора!
Поднимая меч в третий раз, Рагдар снизу горизонтальным махом ударил Артена по ногам, выпрямился, нанес рубящий по шее ближайшему стражнику и вошел в толпу, как нож в масло.
Он не разбирал, где воин, где ремесленник, где торговец, где мужчина, а где – женщина. Он ненавидел, ненавидел себя и их, их всех и себя, и клинок летал, расчищая путь. Горожане разбежались, остались стражники, но и они не могли задержать поединщика из рода Кханков.
– Расступись! – донеслось откуда-то сверху.
В следующий миг резкая боль парализовала правую ногу – в бедро впилась стрела. Он упал на левое колено. Разъяренная толпа, решив, что беглец уже не опасен, набросилась на него. Но Рагдар успел зарубить еще двоих, прежде чем его повалили…
Стражники отбили пленника, пустив в ход оружие, и водворили в клетку.

* * *

Рана загноилась. Несколько ребер сломали. Начались жар и лихорадка. Рагдар уже не осознавал происходящее. Иногда он кидался на прутья с криком: «Стой! Не смей!» Зевакам, глумившимся над ним, казалось, что так пленник отвечает на их издевки. Теперь он веселил их намного больше, чем когда был здоров.
Его привезли в столицу. Клетку установили около портала Шести на храмовой арене.
Кшаран, лично следя за приготовлениями к ритуальной казни, с неудовольствием воззрилась на пленника, искалеченного, вонючего и умирающего. Тот водил пустым взглядом из-под отекших век и бормотал нечленораздельно и бессмысленно.
– Это не то, что я ожидала увидеть, халит, – обратилась она к своему спутнику. – Я хотела, чтоб он до последнего мгновения осознавал, за что умирает! Кто?! Кто довел его до такого?! Я же приказывала!
– В Шембизе… Кто-то из местных охотников до славы решил потягаться с ним в поединке.
– Ему дали меч?! Равному моей сестре?!
Халит пожал плечами:
– Говорят, он выглядел таким измотанным …
Кшаран бессильно вздохнула. Пленник умудрился сбежать, оставаясь в клетке.

* * *

Стояла гулкая многозвездная полночь, какой всегда бывала полночь накануне Дня Воцарения Двоих из Шести.
Двое гвардейцев, охранявших клетку с лжепророком, заметили, что отдельные черты рун портала загорелись синим. Уверовав, что им суждено стать свидетелями явления демиургов, воины склонили колена и, выражая царские знаки почтения, опустили лица долу. Они различили несколько пар ног, обутых, как принято среди народов Великой Ульмы. Ноги направились в сторону людей, замерших в священном трепете.
Один из гвардейцев не успел понять, что произошло, когда меч упал ему на шею. Второй же почувствовал холод стали у горла и решился поднять лицо. На него насмешливо смотрел ледяной глаз бледнокожего отродья.
– Как? – только и прошептал карагартец.
– Ты видел. Когда казнь?
– Завтра, за час до спуска царицы в царскую тальпу…
Вальдерас удовлетворенно кивнул.
– Он больше не нужен, кончайте.

* * *

Рагдара трудно было узнать: заплывшее от побоев, заросшее лицо, грязное тело, едва прикрытое лохмотьями, вонь гниющей плоти, блуждающий взгляд и лихорадочный бред…
– Рагдар, Рагдар, что они сделали с тобой?!
Жалость стиснула сердце нестерпимо: впервые Рагдар был беззащитен, беспомощен, жалок. Не терять ни мгновения, освободить немедленно, перенести его прочь отсюда – домой, в Ульм. Передать лучшим лекарям.
Вальдерас поспешно направил на замок ладонь с уже начертанной руной Таф и глубоко вдохнул. Но выдохнул беззвучно и опустил руку. Холод чутья коснулся пальцев и, усиливаясь, поднялся выше – к локтям, а потом к груди. Потоки дхарм сгущались, и вот уже казалось, что он стоит в ледяных водах. Никогда еще голос чутья не звучал столь явственно, столь отличимо от собственных мыслей.
Преодолевая сопротивление дхарм, Вальдерас нерешительно поднял руку и вновь набрал воздух.
Дхармы ускорились. Вальдерас замер, вслушиваясь в звук, раньше ощущавшийся как холод. Сквозь нарастающий свист донесся женский визг:
– Кинь! Броссссь! Оссссставь! Ззззззабудь!
Нахлынули воспоминания, обиды, ревность, страхи… Рагдар… Всеми – любимый: родителями, женщинами, друзьями, подданными… Всегда блистательный, победоносный, неуязвимый даже для армии Извне. Во всем – лучший. Вальдерас тяжело добивался всего, к чему бы ни тянулся, а Рагдар легко получал даже то, чего не искал… Вальдерас завоевал царство – но подданные прославляли Рагдара. Вальдерас добивался любви единственной женщины – но она отдалась Рагдару. Как же несправедливо это все…
– Нет, нет, нет! – Вальдерас испуганно замотал головой, отгоняя морок, дурные мысли, заглушая визг в ушах. – Нет! Конечно же, нет, немыслимо так думать… Это руны! Я же впервые портал чаровал, вот и лезут в голову чудовищные мысли. А так их просто не может быть! Не слушай меня!
Он снова поднял ладонь с руной – и вновь бессильно, как будто подчиняясь чужой воле, опустил.
– Вот я тебя вытащу… А дальше, дальше-то как, Рагдар?! – Вальдерас прижался лбом к прутьям, зажав их обеими руками.
Рагдар на его месте не колебался бы. Но он не Рагдар, он всегда был хуже него. И Вальдерас вдруг уверовал, что все всегда это видели, понимали и только и ждали, когда он оступится, чтоб провозгласить Рагдара царем.
– Вот чем ты ее пронял?! Что в тебе такого?! – пробормотал Вальдерас лихорадочно, и со стороны казалось, что он в таком же темном бреду, как и узник. – Почему ты?! Не я – почему?! Я чем хуже?! В тебе даже не царская кровь!
Он оторвал лицо от прутьев и сделал несколько шагов от клетки, чтоб унять дыхание, но вместо собственных мыслей продолжал слышать яростный визг:
– Бросссссь! Ззззззабудь! Кинь! Оссссставь!
– Все женщины! В тебя! Как кошки! Выбирай – любую! Но ты! Ты взял именно ту, которую хотел я! Так нечестно, Рагдар! Несправедливо! – зашелся он криком, забыв о гвардейцах, его сопровождавших. – Что?! Меня спасал?! Убедил ее поддаться ублюдку?! Потому что он не способен даже принять смерть с достоинством?! Ассанта! Умерла! Из-за тебя! Слышишь?! Не я, ты, ты убил ее! Не я – ты! Вот и подыхай сам! Ты! Ты! Ты – сдохни!
Стало так жутко, словно кричал он не Рагдару, а себе самому… Чтоб стряхнуть охватившую его жуть, Вальдерас деланно рассмеялся.
– Знал бы, что переход через портал такие глупости заставляет думать… Это все он, Рагдар, он, не я. Ты мой друг, мой брат, навсегда. Но знаешь… Нам ведь мало тебя спасти, этого совсем недостаточно, мы же не только о себе, мы еще о царстве должны думать! Бальвир так говорит…
Он вслушался, выверяя верность начатой мысли, – свист дхарм как будто стихал, кажется, наконец верный выход нашелся! В самом деле, какое мальчишество спасать Рагдара ночью, пользы для царства в том никакой. Детская бравада – не больше! А он – величайший царь, первый не-Воплощенный, чарующий руны. Вальдерас силился вспомнить, почему он здесь сейчас, что толкнуло его выбрать не эффектное спасение Рагдара на глазах у тысяч зрителей, а ночное похищение без свидетелей. Смутные, как сон, воспоминания о том, что нынешние колебания превратятся днем в необоримую убежденность, что друга спасать не надо, развеялись, как утренний туман.
– Потерпи немного, – ласково обратился он к Рагдару. – Несколько часов – и я вернусь! Клянусь! Мы вызволим тебя у них на глазах! Они все еще узнают! И в летописи Ульма напишут, что великий царь спас своего пророка! Так мы разрешим все противоречия, никто больше не усомнится во мне! И в самом деле, зачем я пришел за тобой сейчас? Гораздо умнее сделать это во время главного празднества Карагарта! Мы всех их уничтожим – ты и я! Будут знать!
Он отвернулся и бросил гвардейцам:
– Уходим.
Он уже ступил на портал, когда Рагдар отчаянно и бессильно закричал:
– Стой! Не смей!
Вальдерас обернулся. Взгляд Рагдара будто прояснился, он смотрел осмысленно – немного поверх плеча Вальдераса.
– Потерпи! Несколько часов – и я тебя спасу! – Смутную, нелепую мысль о том, что он слышит голос друга в последний раз, Вальдерас гнал…

* * *

Утро главного праздника Карагарта началось скверно. Кшаран проснулась под настойчивое нашептывание царского чутья, предупреждавшего об опасности. Явился первый даргарт гвардии и сообщил, что гвардейцев, охранявших клетку лжепророка, зарубили, но пленник на месте. Как убийцы миновали храмовую охрану, зачем убили этих двоих, если узника освобождать не намеревались, было неясно.
– Все входы и выходы в храм охранялись! – оправдывался первый даргарт гвардии. – И ни шороху, ни тени!
Ублюдок? Но соглядатаи не слали вестей о том, что Ульм предпринимал хоть что-то для спасения своего пророка. Вальдерас, как Нардх шесть лет назад, заперся в царской тальпе и даже не предложил выкуп.
На дознание времени не оставалось. Распорядившись об усилении охраны храма и городских врат, под гул ликующей толпы, сжимая пальцы, холодеющие от зловещих предчувствий, Кшаран ступила на арену храма.
Пленник беспомощно сидел на каменных плитах, опираясь на руку, не в силах подняться от боли и слабости. Вокруг него широким кругом уже стояли Смертные Сестры, державшие по увесистому камню.
– Народ Карагарта! – обратилась Кшаран к подданным. – Наше царство содрогается от последних испытаний! Мы потерпели поражение в Битве у Трех Рек! Ульмийский ублюдок вероломно убил царицу Ассанту, Воплощенную Защитницы, Благословенную Двумя из Шести!
Выждав, она продолжила:
– Но ведь сам Создатель пал в битве с Господином Запределья! Так нам ли роптать о гибели Воплощенной?! Нам ли дивиться, что вассалы Запределья сокрушают даже армию Извне? Могущество врага – это испытание нашего духа и нашей верности.
Переводя дыхание, она торжествующе обвела взглядом трибуны храма.
– Я молилась Двоим из Шести! И Двое дали ответ! Вот он! – Кшаран указала на Рагдара. – Мы пленили ульмийского лжепророка, единственную опору проклятой династии Сакхара, без которой их царство рухнет, как соломенная хижина в сезон разлива Великой Ульмы. И сегодня это отродье сдохнет раньше, чем я сойду в царскую тальпу!
Кшаран взяла у стоявшего рядом первого халита приготовленный булыжник, шагнула в круг Смертных Сестер и метнула его, целя Рагдару в грудь.
Началась расправа.

Когда все было кончено, Кшаран в сопровождении Смертных Сестер спустилась в царскую тальпу. На трибунах храма воцарилась тишина, год от года сопутствовавшая спуску царицы и ее разговору с Двумя из Шести.
– Таф! – Неведомая сила сорвала тяжелые створы, закрывавшие спуск. В проеме показались гвардейцы в ульмийских доспехах. Они быстро расправились с растерявшимся караулом на входе.
Вслед за воинами на арену вышел бледнокожий человек. В высоко поднятой правой руке он держал за волосы голову Кшаран…
– Карагарт! Я убил третью твою царицу! Атальпас оставили тебя! Атальпас оставили Ханшеллу! Атальпас сегодня получили свою последнюю жертву, которую им обещал ульмийский пророк! Наступила новая эпоха, и я, Вальдерас Сакхара, сын Солнца, закладываю начало нового царства! Кто готов служить ему, преклоните колена!
Вальдерас с силой и ненавистью швырнул голову Кшаран в первые ряды мертво молчавших зрителей и снова поднял правую руку, направив ладонь на трибуны.
– Ведо́мые Звездой! – Он произнес эти слова медленно, тягуче, напевно и наполненно, как будто проживая жизнь в каждом звуке, и из его ладони разошлись яркие лучи.
– Преклоните колена! – снова потребовал он.
И в тишине зрители вставали с мест и опускались на колена.
– Легда Саорра! – повторил Вальдерас заклятие руны, и лучи, расходившиеся из его ладони, коснулись коленопреклоненных людей. – Теперь вы подданные сына Солнца! И тьма ждет того, кто предаст меня!
Вальдерас оглядывал тишайшее людское море. Он видел только затылки людей, склонившихся в священном трепете. Он принес свою царскую жертву. И сквозь мертвую тишину, сквозь ряды покорных спин прозревал дали своего необъятного царства и беспокойного бессмертия. Он заплатил…
Нет, нет… Это не может быть платой, он и не собирался платить так! Он просто опоздал, он… не рассчитал время, он ведь только начал постигать руны порталов. Он всего лишь опоздал. Кшаран – жертва. Он не желал гибели друга.
Я увековечу твое имя, брат, и так искуплю ошибку! Ошибку – не предательство! Потому что я не предавал! Нас не забудут обоих! Бессмертие ждет нас!
Но откуда-то из самых глубин вкрадчивый голос удовлетворенно нашептывал: тень Рагдара больше не ляжет на твое царствование, ты все рассчитал верно, ты явился вовремя, чтоб спасти, но не спасая, чтоб его кровь была не на твоих руках… Ты сделал все, как хотел, рассчитав до минуты…
Я лишь опоздал, я хотел спасти Рагдара и его имя – имя-то я обессмертил, а тела наши бренны, так задумано Атальпас… Ты, я – мы все равно умрем.
Но оглянуться в сторону истерзанного тела… туда обернуться Вальдерас так и не посмел.

Часть IV

Воробьи

Древние ханшеллийцы чтили два священных текста: Священный Гальдар, содержание которого было известно всем, от царя до раба, и Талассат – комментарий к Священном Гальдару, открытый только царю и высшему халитару. Не сохранилось ни одного оригинального списка этих произведений – Вальдерас стал первым сжигателем книг в истории Шестимирного человечества. Сейчас подлинными считаются два варианта Гальдара. Это рукопись, обнаруженная моим прапрапрадедом, господином Сенталем Велларионом, во время экспедиции в Аршамат. К сожалению, оригинал, как известно, сгорел, осталась только копия, сделанная ученым, поэтому скептики до сих пор сомневаются в подлинности текста. Второй вариант Гальдара происходит из Карагора. Он бесспорно очень древен, но его соответствие канону также сомнительно: дело в том, что, когда Вальдерас уничтожил все храмовые библиотеки в Карагоре, возглавивший местное религиозное сопротивление халит Дарнм К «У» Мефес долгое время сохранял текст в памяти и передавал его изустно. Вряд ли обошлось без искажений.
Из исторической справки господина Литануса Веллариона для исторической общественной организации «Колокол памяти». 

– Представляешь?! Кто бы мог подумать! Мы сотрудничаем не только на словах! – захлебывалась от восторга Арьетта, забыв про свой стынущий кофе.
– Давай сначала, – улыбнулся в ответ Риемо, которому нравилось видеть девушку в таком приподнятом настроении и еще больше нравилось, что ему первому она расскажет о чем-то очень важном для себя.
– Мне позвонила! Сама! Госпожа Миклена Феон! Представляешь?!
– Рад за тебя! И?
– Мы встретились! И… Ты не поверишь! Сказала, что впервые с эпохи Вальдераса в Шести мирах такой всплеск интереса к демиургам, и она как предстоятельница культа считает своим долгом вести обширную информационную работу, чтоб разъяснять все религиозные и культурологические аспекты!
– В это я как раз поверю. А ты при чем?
– Она мне дала журналистское задание! Оплачиваемое!
– Какое же?
– Осмотреть раскопки Заречного храма в долине у Трех Рек! Археологи предполагают, что там захоронение Ассанты Тарниф. В Карагарте чтили культ Двоих из Шести, а Ассанту считали Воплощенной Защитницы! Поэтому сам понимаешь, почему госпожа Феон хочет репортаж о захоронении…
– Это же в Ханшелле!
– Мне все оплачивают, даже портал! Вот памятка: как добраться, где жить, кто из ученых меня сопровождает… – И Арьетта протянула Риемо буклет, отпечатанный на плотной матовой бумаге.
Риемо пробежал его глазами: портал центрального сайтэррского вокзала, проживание в палаточном городке, трехразовое питание. Сопровождающее лицо – Нирман Арране, аспирант кафедры истории древнего мира Ханшелльской исторической академии.
– Нирман?! – Риемо не верил глазам. После гибели близнецов Нирман порвал со всеми завсегдатаями «Цитадели», и за шесть лет никаких новостей о его судьбе не было.
Любопытство и внезапная грусть из-за скорого отъезда Арьетты неожиданно охватили Риемо. Но все чувства заглушал Голос Судьбы: он тоже должен поехать… Где же взять денег на столь дорогую прихоть? «Легда Саорра» не приносила ни талериона, они жили на скромные лекторские доходы Саф… И Саф… Как объяснить ей, что он собирается на раскопки с Арьеттой? Он и себе не умел этого объяснить, но сейчас поездка казалась ему самым важным делом на свете… Риемо бессильно теребил руну на шее…
– О чем задумался? – спросила Арьетта.
– Я… я, кажется, должен поехать с тобой.
– Это было бы здорово, но почему должен?
– Голос Судьбы… – Риемо не признался, что хотел отправиться туда с ней даже без этого.
– Наверное, очень здорово быть стратегом! – с завистью вздохнула Арьетта. – Появляются неожиданные идеи! Но… Ри… Я боюсь, что госпожа Феон не согласится финансировать и твою поездку…
– Придумаю что-нибудь! – Рядом с ней хотелось проявить решительность, умение легко находить ответы на сложные вопросы. С Саф этого не получалось – казалось, она и сама все знает и может, но Арьетта была такой нежно беспомощной, такой наивной, что хотелось выглядеть сильным и мудрым в ее глазах.
– Мы поедем вместе, не сомневайся! – добавил он для пущей убедительности. – Когда там? Через неделю?

* * *

Объяснить Сафирет необходимость поездки оказалось легче, чем он думал. Умолчав про раскопки и Арьетту, Риемо сослался на несуществующие связи с ханшелльским Саргатом: «Это наш шанс основать отделение «Легды Саорры», которого иногда так не хватает!» Сафирет согласилась: то ли верила ему безоглядно, то ли сама обрадовалась возможности некоторое время пожить порознь впервые за шесть лет их совместной жизни.
На душе скребли кошки: впервые между ним и женой пролегла бесстыдная ложь. Но нечто понуждало по-воровски придумывать встречу с ханшелльским Саргатом. И дело было то ли в том, что ему не хотелось говорить лишний раз про себя и Арьетту, то ли в предчувствии, что Саф вообще ни к чему знать об истинной цели этой поездки. Об истинной цели? А какова она – истинная цель?
Риемо поспешил забыть так некстати возникший в голове вопрос…

* * *

В начале цветущего иртха в Ханшелле стояла жара. Риемо и Арьетта, переместившись с Сайтэррского портала на Ульмионский, добрались на поезде до местечка Тарни, откуда Нирман должен был на электромобиле доставить их к раскопкам.
На перроне они огляделись.
– Нирман! – узнал Ри долговязую фигуру.
– Господин Таэрдос? – Нирман явно не ожидал этой встречи. – Но как?! Какими судьбами?!
– Да вот… я с госпожой Ландеон, – кивнул Риемо на Арьетту. – Мы с ней сотрудничаем в рамках одного проекта, и я узнал, что на раскопках ее сопровождает некий Нирман Арране… «А вдруг наш Нирман?» – подумал я…
– Вы знакомы? – перебила его Арьетта. – Ри, почему ты не сказал об этом?
– Думал, не он, тезка…
– А где госпожа Шандэ? Или вы уже не вместе? – Нирман бросил беглый, но оценивающий взгляд на Арьетту.
– Я ее звал. – Риемо поразился, как легко с губ слетала ложь. – Но иртх, конец учебного года, а она лектор, сам понимаешь… Где пропадал?
– Да так… Окончил Ханшелльскую историческую академию по специальности «историк Древнего Ульма», надеюсь стать мастером… Сейчас вот на раскопках…
– Кажется, у тебя многое изменилось… Волосы не зеленые, глаза не подведены… Вырос из кэльвы?
Нирман промолчал. Поняв, что он не в настроении распространяться о себе, Риемо заговорил про «Легду Саорру», Арьетту и Сафирет. Под его рассказы Нирман довез их до палаточного городка, разбитого по соседству с раскопками.
– Ого! – поразился Риемо, выйдя из машины и окинув взглядом палаточный городок. – Целый мегаполис археологов!
– Да если б археологов… Последнюю неделю все как с ума посходили с этими раскопками! Даже предполагаемая Ксантия не вызывала такого ажиотажа! Кто только ни приехал! Политики, которые вдруг вспомнили о культурном религиозном наследии, художники, религиозные деятели… Даже, – брезгливо усмехнулся Нирман, – Тарнесса Веррат! Наверное, надеется на новые сюжеты для своего идиотского шоу!
– О-о-о-о-о! – восхищенно выдохнула Арьетта. – Сама госпожа Веррат? Господин Арране, а можно с ней познакомиться?
– Без понятия, – холодно отрезал Нирман. – Моя задача, госпожа Ландеон, ознакомить лично вас с культовыми верованиями карагартцев и с раскопками предполагаемого захоронения царицы Ассанты. Представление вас ведущей шарлатанского шоу совершенно точно в мои обязанности не входит. Господин Таэрдос, рад был повидаться. Госпожа Ландеон, ждите меня после завтрака, а пока располагайтесь! Вы в этой палатке, а вы, господин Таэрдос, согласно условиям вашего договора. До встречи.

* * *

– Заречные храмы намного древнее храмов, посвященных демиургам. Об этом свидетельствует характер архитектуры, – начал утреннюю экскурсию Нирман, когда они подошли к циклопическим менгирам. – Но и в них размещали порталы Шести, строго посередине между входом и выходом из подземной части.
– А мы спустимся под землю? – с детским предвкушением спросила Арьетта.
– Да, но не надейтесь на что-то особенное. Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем госпоже Феон репортаж об этих раскопках: культ Неназываемого, но Многоименного относится к Шести косвенно, а захоронение Ассанты мы еще не идентифицировали, только выяснили, какие крипты принадлежат Сакхара, а какие – Тарниф.
– Они же враждовали! И захоронены в одном храме? – приподнял бровь Риемо.
– Вероятно, потому и враждовали, – пожал плечами Нирман. – В дописьменную эпоху Ульм и Карагарт были единым царством, а Тарниф и Сакхара – единой династией. Заречный храм на Трех реках стоял уже тогда. Потом случился раскол, а захоронения предков продолжали быть священными. Правители не желали терять связь со своим родом, вот и воевали за храм. Ничем другим объяснить бесконечные войны за здешние бесплодные земли нельзя.
– Я не понимаю, – продолжил Риемо, примериваясь к узким и скользким ступеням, ведущим под землю, – если у этого храма такая историческая ценность, а Ассанта – знаковая фигура эпохи Вальдераса, его главная противница, то почему раскопки начались только сейчас? Даже позже, чем в предполагаемой Ксантии?
– Хотел бы я тоже это знать, господин Таэрдос, – вздохнул Нирман. – Попытки предпринимались давно, последние лет сто точно, но всякий раз кто-то из влиятельных мира сего под разными предлогами чинил препятствия. Преодолеть таинственные препоны удалось совсем недавно. Все с ума и посходили – и столько народу приехало. Что знаменательно, даже не логики и аэды, этих как раз столько, сколько надо для исследований… А все стратеги – политики и прочие публичные люди, к историческим исследованиям отношения не имеющие.
– Интересно, почему…
– Может, вы знаете, господин Таэрдос? Вы ведь тоже стратег. И я ни за что не поверю, что вы приехали только ради встречи со мной, эту байку оставьте для нее, – кивнул Нирман в сторону Арьетты.
– Я тебя раздражаю? До сих пор винишь меня в том, что случилось с Тариэнами?
– Они в ночь свечения альгирда отправились в Заречный лес и нарвались на медведя, здесь больше не о чем, – злобно оскалился Нирман. – Включаем фонари. Не отставайте, потому что лабиринт необъятный: тесситы столетиями расширяли подземную часть храма, вырубали крипты для покойников, тальпы для ритуалов и кельи для своего братства. Если потеряетесь, ждите на месте или строго следуйте туристическим указателям. Телефоны не помогут: глубина такая, что связь не работает.
Они двинулись по узкому известняковому коридору, стены которого иногда сходились настолько тесно, что пройти получалось только боком.
– А куда мы, если захоронение Ассанты не найдено? – спросила Арьетта.
– В криптовую часть Тарниф. Если Ассанта и в самом деле захоронена в этом храме, то только там. Обратите внимание, что, в отличие от антарионских князей, ханшелльские цари были аскетичны в своих посмертных притязаниях. Захоронения знати и простолюдинов отличались только статусом Заречных храмов, сами же по себе совершенно одинаковы: различны лишь именные подписи. Ну вот, например.
Свет фонаря выхватил углубление в стене, где стоял ровный ряд узких керамических урн.
– Видите надписи? Древнеульмийский эпохи Вальдераса. Эти урны принадлежат одной из ветвей Тарниф. И таких урн здесь много сотен. Ассанта, не Ассанта, царица, не царица – все они одинаковы: так тесситы показывали, что в глазах Неназываемого, но Многоименного все равны. Найти нужную урну – вопрос времени, конечно, но длительного.

* * *

Они продолжали экскурсию, однако Риемо почти не слушал: на груди, где руна прикасалась к телу, он ощутил странное тепло. Запустив руку под кардиган, он вытащил руну: та и вправду нагрелась и как будто светилась. Подумав, что ему померещилось, Риемо выключил фонарь, но зеленое свечение вспыхнуло еще ярче. По мере движения руна то гасла и остывала, то разгоралась и теплела снова. Охваченный предчувствием, Риемо понемногу отставал от Нирмана и семенившей за ним Арьетты. Те, увлеченные разговором, не замечали, что он уже не следует за ними.
Оставшись в одиночестве, выключив фонарь, он перевел дыхание… «Что я творю? Ведь если заблужусь…» Отринув страхи, Риемо шагнул в коридор, где руна разгорелась ярче. Догадка подтвердилась. Ориентируясь по самому странному компасу в своей жизни, он решительно двинулся по тесным проходам, чередовавшимся с криптами.
Он блуждал, потеряв счет времени. Наконец чутье подсказало, что он на месте. Руна в ладони раскалилась почти добела, но не обжигала. Риемо включил фонарь и осмотрелся. Вокруг все те же урны с древнеульмийскими непонятными ему надписями. «Ну давай, зачем мы сюда пришли?» – пробормотал он и, подойдя к урнам, стал поочередно подносить к каждой руну. Напротив одной она вспыхнула так ярко, что казалась уже совсем белой. «Мы это искали, да?» – спросил Риемо у неведомого собеседника, потом, не задумываясь, взломал походным ножом восковые печати на крышке, запустил руку в горловину, нащупал в прахе нечто и вынул. Это оказался рог, отлитый из альгирда и испещренный рунами Шести. Руна в руке погасла.
Самое время подумать, как выбираться отсюда…

* * *

Довольно скоро Риемо вышел на группу спасателей: оказалось, что Нирман, заметив его пропажу, поднялся с Арьеттой и сообщил о заблудившемся туристе начальнику археологической экспедиции. И вот уже шесть часов поисковые группы прочесывали лабиринт храма.
– Шесть часов?! – поразился Риемо. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости и полагал, что его отлучка длилась максимум час.
– Да! – раздраженно буркнул старший группы. – Впредь, господин Таэрдос, будьте любезны ответственнее относиться к вопросам личной безопасности, по крайней мере, на территории археологических исследований.

* * *

После ужина Арьетта с Риемо устроились на пригорке, любуясь менгирами, чернеющими на фоне заалевшего неба.
– Смотри, что я нашел, – Риемо протянул ей рог.
– Что это? – Арьетта взяла удивительную вещь и провела ладонью по альгирдово-гладкому боку. – Откуда?
И Риемо рассказал ей, со всеми невероятными подробностями. Почему-то он был уверен, что она должна об этом знать.
– Я тоже буду с тобой откровенна, – задумчиво проговорила Арьетта, когда он окончил рассказ. – Наверное, это безумие, но… Я вот его держу и совсем не хочу выпускать! Будто это моя вещь, нет, даже больше! Будто это часть меня, как рука или нога… Немыслимо, как я жила без него раньше!
– Протрубишь? – вполушутку спросил Риемо.
Арьетта поднесла рог к губам.
– Наверное, дыхания не хватает, – сконфуженно понурилась она после нескольких безуспешных попыток.
– А давай по-другому. – Риемо смотрел на ее раскрасневшиеся от усилий щеки, и ему казалось, что он говорит и в то же время смотрит на них обоих со стороны, как будто раздвоившись. – Пойдем к храму…
В этом предложении не было причинно-следственной логики, но Арьетта, подчиняясь той же силе, что вела его по подземельям Заречного храма, с готовностью согласилась.

* * *

Когда они дошли до храма, стемнело. Луна светила во всю свою ширь, и от менгиров проползли тени. Риемо вступил на альгирдовый портал.
– Может, здесь? На роге руны Шести, тут тоже… – Будь здесь Сафирет, она бы ушам своим не поверила, услышав его слова. Он и сам не верил, что произносит их, он, убежденный противник любых религиозных верований. В самом деле, неужели это он, Риемо Таэрдос, притащил сюда двадцатилетнюю девушку, чтобы та протрубила в украденный из гробницы рог? Но Арьетта воспринимала происходящее как должное, а выражение лица ее было напряженно внимательным, как у человека, которому трудно расслышать важные слова собеседника.
После нескольких попыток Арьетта бессильно покачала головой:
– Может, ты?
Риемо взял было рог, но немедленно вернул:
– Нет. Он только твой. Но… но, может, так…
И Риемо снял с шеи потеплевшую руну. Она снова светилась.
– Альгирд к альгирду, – шепнул он и приложил руну к рогу.
Руна вспыхнула так же ярко, как когда он нашел нужную урну, – и влилась в рог, словно ее никогда и не было.
– Давай!
Арьетта протрубила. Риемо не услышал звука, но что-то в мире стало стремительно меняться. Что-то продолжило меняться в нем самом.
«Кто я? Неудачник. Терял – почти все. Преумножил только долги. Утешаться тем, что искал детей?! Нашел чем гордиться! И жена…» – Риемо сам испугался, с какой ненавистью он вспомнил о Саф. Из-за нее, ее готовности жертвовать всем ради него он оказался в столь жалком положении! Из-за нее на него пала тень подозрения в убийстве! Она притворялась, будто не сожалеет, что отреклась ради него от аэдического искусства, и будто то немногое, чего они добились, сделано ими обоими. Но теперь-то он прозрел: Сафирет щадила его самолюбие, однако не ставила его ни во что. И эти ее делишки с Мао, как будто он слепой и не понимает, что они что-то скрывают от него…
– Пора с этим кончать! – процедил Риемо сквозь зубы. – Пришло время стать собой!

* * *

Нирману не спалось: встреча с Риемо разбередила старую рану, и его вновь настигла тоска, от которой он спасался, покинув Антарион, посвятив себя изучению истории в Ханшелле. «Лис, Агни, какая нелегкая понесла вас в ту ночь? Почему вы не поехали со мной в Ярмион? Уж не затем ли я у Заречного храма на Трех Реках, что хочу найти разгадку к вашей тайне в сайтэррском Заречном лесу?»
Отчаявшись заснуть, Нирман уселся напротив палатки. Им овладело беспричинное беспокойство. Из соседних и дальних палаток выбирались туристы. Молча, не переговариваясь, но так единодушно, будто условились заранее, они устремлялись к храму.
– Госпожа Веррат? – узнал Нирман Тарнессу и неожиданно для себя даже обрадовался ей, как доброй знакомой. – Куда вы? Мне тоже не спится… Может, чай?
Но госпожа Веррат ничего не слышала и не видела вокруг. Ее опустевший взгляд, как и взгляды многих других людей, был прикован к менгирам. Посмотрев туда, Нирман даже охнул: снизу исходило зеленое свечение, хотя отроду никакой подсветки в местном Заречном храме не имелось. Стало жутко.
– Куда вы все? – закричал Нирман. – Что, разверзнись Запределье, здесь происходит?
Но в ответ – лишь глухой звук шагов по вытоптанной земле и шорох одежды… Нирману мучительно хотелось вернуться в палатку и закрыться изнутри, чтоб не видеть окаменевших лиц, чтоб избавить уши от морока тиши, противоестественной для движения человеческой толпы. Но он потащился вслед за ней к зеленоватому отсвету.
Доходя до храма, люди вставали по его внешней окружности. Свечение шло от альгирдового портала, а от него пролегла куда-то на восток, к Великой Ульме, альгирдовая дорога, которой никогда здесь не было. На портале стояли Риемо и Арьетта. Арьетта поднесла к губам светящийся альгирдовый рог. Ни звука не вырвалось из раструба, но ее это не смутило, и она спокойно опустила руку.
Через несколько мгновений по чаше долины у Трех рек прокатился глухой гул, волна которого сбила Нирмана с ног. Он зажал ладонями уши – и зажмурился от ослепительного сияния, охватившего толпу. Когда звук стих, когда свет перестал слепить через закрытые веки и он решился открыть глаза, кроме него в храме оставалось лишь двое – Риемо и Арьетта. И тучи воробьев с альгирдовыми глазами вились вокруг них.
– Господин Таэрдос? Госпожа Ландеон? – холодея, окликнул их Нирман.
Риемо посмотрел на него – и глаза его были такими же, как и глаза воробьев. Не обращая больше на Нирмана внимания, он взял Арьетту за руку, и они ступили на дорогу. Воробьи сомкнулись вокруг них, роящиеся, как огромные темные пчелы. Еще несколько мгновений – и все исчезло, как морок: ни птиц, ни людей… Только хищно фосфоресцировали портал и дорога, уходившая на восток…
Нирман поднял глаза к небу. Звезды крыльев Хранительницы гасли.

Путь демиургов

Еще есть время одуматься! Тени Запределья уже скрыли от человеческих глаз дальние звезды, но Атальпас хранят обитаемые миры Кэлидарры, одной из возможных вселенных, давая человечеству время добровольно низвергнуть разрушительную власть аэдов! Ни в одном из Шести миров еще не угасло солнце, ни один из Шести миров еще не погрузился во тьму! Но долго ли нам радоваться дневному свету?! Аэды, сожгите книги по своему нечестивому искусству, откажитесь от учения Вальдераса, заглушите свое эхо, пока тьма Запределья не восторжествовала и создания ночи не заполонили нашу вселенную!
Из проповеди Литануса Веллариона. Записана и размещена на рето-канале исторической общественной организации «Колокол памяти». 

– Тревожные новости приходят из всех миров! В четвертый раз в письменной истории человечества засветился альгирд! За минувшую ночь альгирдовые пути соединили древнейшие храмы. Распродан Священный Гальдар в обеих редакциях, издательства не успевают удовлетворять спрос! Проповедники предвещают конец света в наказание за забвение культа Шести. За последние сутки во всех мирах, кроме Мильгены, зарегистрировано несколько десятков новых религиозных объединений, замеченных в общественных беспорядках. Подробности у нашей коллеги Глэссы Къерэн специально для «Антарионского утра».
В кадре появилось лицо Глэссы на фоне университета имени великого стратега Каоры Риццу.
– Здравствуйте! Сегодня, в шесть утра по сайтэррскому времени, произошло беспрецедентное событие! Здесь, на территории одного из ведущих аэдических университетов, члены радикальной религиозной группировки «Легда Атальпас» публично сожгли поэму «Меч и Мечта Кшартара». Саргат задержал участников акции. Лидер и вдохновитель «Легды Атальпас» Ревьен Каллопус не сопротивлялся при задержании, но призывал отказаться от магии бледнокожего ублюдка и от учения лжепророка.
Олдер выключил визор. За последние сутки одна из возможных вселенных сошла с ума: гасли звезды – но приборы логиков по-прежнему фиксировали световые и прочие волны; светился альгирд, коэффициент светимости которого был одним из самых низких среди известных веществ; древнейшие храмы во всех Шести мирах соединились невесть откуда взявшимися альгирдовыми путями. Немудрено, что ужас превращал людей в религиозных фанатиков, а власти оцепили аэдические кварталы, чтобы предотвратить погромы. Но Олдер почему-то вспоминал Давроса. В тот морозный день брат так же, как он сейчас, смотрел визор…
Зов Судьбы могущественно внушал необходимость повторить путь, на котором погиб Даврос…
Еще две минуты – и Олдер жал педаль газа, ему казалось, будто за рулем он не один, будто он и брат слились в одного человека, и этот человек сегодня узнает всю правду о прошлом. Из-под колес разлетались не километры дороги, а дни с той минуты, когда Даврос навсегда закрыл за собой дверь. Вот Олдер раскладывает «Тайны дома Биард», вот темнеет, вот он узнает об аварии… Вот ему объясняют, что это нелепый несчастный случай, но он впервые услышал Зов Судьбы и, не умея еще отличить его от прочих чувств, решает посвятить свою жизнь расследованию гибели брата… А потом три года Кайримского аэдического университета, окончание юридической академии, служба в Саргате в отделе по пропавшим без вести, изучение жизни и трудов Рукволы и Матара, пропавшие без вести Фельтауз и Силлагорон, исчезновение и возвращение Сафирет… Аэды пропадали, а альгирд появлялся… Альгирдовые пути связали древнейшие храмы за одну ночь… Звезды гаснут в глазах людей, но приборы их видят… Гибель Давроса не случайность…
Улицы обезлюдели: кто-то приник к экранам, кто-то ушел в храм, кто-то – на собрания новоявленных религиозных сообществ. Впереди вырос фонарный столб, на котором двадцать четыре года назад, как метку, как маяк, родные оставили венок, заклятый руной Неувядания… На пустынной дороге внезапно материализовался человеческий силуэт. Олдер вжал в пол педаль тормоза, электромобиль с визгом затормозил. «Была б зима…» – мелькнула мысль.
Он вгляделся, до рези в глазах, – как будто никого… Олдер выдохнул, решив, что померещилось, и уже хотел возвращаться домой, когда та же тень появилась дальше по дороге и помахала ему. Он тронул мобиль, тень исчезла. Слух наполнился Зовом Судьбы, и Олдер продолжил путь. На одном из перекрестков, словно подсказывая направление, снова возникла тень…
Так они и следовали – он и тень, он за тенью.
Олдер объехал по окружному пути несколько районов и добрался до ажурно-монументального Западного моста. На том берегу все дороги вели в Заречный храм: город, повинуясь архаичному запрету, никогда не выходил из восточных берегов, оставляя западные мертвым…

* * *

К оцепленному Саргатом и Адаратом храму съезжались сотни людей. Они молились, обедали, разбивали палатки или обсуждали последние новости.
Олдер нырнул под ленту ограждения.
– Старший блюститель Ниверата, – показал он удостоверение дежурному офицеру Саргата.
– И Ниверат уже поспел, мало Саргата с Адаратом, – пробормотал тот.
– Какие новости? – попробовал разрядить атмосферу Олдер.
– У нас их две! Одна вон, – и собеседник махнул рукой в сторону людей, толпящихся вокруг храма. – А другая – там!
Он указывал на портал, руны на котором недобро отсвечивали зеленым. От него пролегла альгирдовая дорога в сторону города.
– А где кончается? В Сайтэрре же ни одного храма Шести…
– Совсем новости не смотрите, господин старший блюститель?! – укоризненно приподнял брови офицер. – Эта запредельная ерунда протянулась через мост Дорфуса аж до Промышленной палаты…
И тут на портале Олдер заметил тень. Он поспешил к ней, ступил на портал… Тень не спеша материализовывалась: кожаные остроносые ботинки, черные брюки с наутюженными стрелками, пиджак с несчищаемой собачьей шерстью…
– Не меня ли вы искали, господин Мао? – Ему улыбался господин Фельтауз.

* * *

Который сон Вальдерас стоял у начала альгирдовой дороги, пролегающей через детскую тренировочную площадку. Там упражнялись Нартор и его дружки.
– С нами тебе нечего опасаться! – прошептал в ухо знакомый вкрадчивый голос. – Нас множество…
– Прочь, воробей, царское слово принадлежит мне… Царь, ни один смертный не смеет ступить на этот путь, я донесу тебя…
Мортен и Каллеата…
– Слово, сын Смерти?! Он – моя кровь! Я, нареченная Даэрра Атальпас, приняла смерть, чтобы дать ему жизнь…
– Жизнь? Жизнь безымянного воробья в безликой стае?
– Вальдерас, я – Зов Крови! Я твоя стая, твой дом, твое начало и твой конец!
– Царь не принадлежит крови! Царь жертвует ею на пути к Атальпас!
– Царь, твоя кровь – моя!
– Твое слово – мое, царь!
Вальдерас зажал ладонями уши, ступил на альгирдовую дорогу и побежал… Ядовитый камень обжигал ступни, и он бежал так быстро, как мог, чтоб не чувствовать ожоги, чтоб оторваться от Каллеаты и Мортена, чтоб…
Удар кулаком в нос опрокинул его на песок тренировочной площадки.
– Куда так прытко, ублюдок? – Над ним возвышался пятнадцатилетний альгирдовоглазый Нартор в окружении своей альгирдовоглазой банды.
– Я очень спешу, Нартор…
– Ах, спеши-и-и-и-шь… Спеши другим путем, это моя площадка.
– Нет другого пути, сын мой, – произнесла Каллеата, очутившаяся справа от него. – Но только скажи – и на наших крыльях долетишь до конца! Дай отдых разуму, сердцу и телу, доверься нам!
– Не связывайся с воробьями, царь! Мой конь перенесет тебя! Соглашайся, потому что смертный, вставший на путь демиургов, платит жизнью! Тебе не перейти площадку. – Мортен стоял слева.
Как всегда, их было десять. Нартор, прозванный за свой амулет Драконьим Клыком, высокомерно осматривал светловолосого белокожего мальчишку лет двенадцати: тот обреченно пялился единственным глазом в песок детской тренировочной площадки.
– Разве тебя не предупреждали, что эта площадка наша?
– Предупреждали про северную, а это западная.
– Мамочка тебя бросила, потому что ты тупой урод! Хочешь сказать, что я перепутал запад с севером?!
– Нет, конечно, нет, но…
– Утомило блеянье! Проучите его как следует, – лениво бросил Нартор своей свите.
– Рагдар! – безнадежно и отчаянно позвал Вальдерас в который раз…
– Я здесь, – со стороны одного из манекенов впервые за четырнадцать лет, которые этот сон мучил Вальдераса, откликнулся темноглазый смуглый мальчик. Нартор и его дружки замерли, словно время для них остановилось, Каллеата и Мортен удивленно посмотрели на нового героя разыгрывавшейся до сих пор без изменений пьесы.
Темноглазый смуглый мальчик шагнул к Вальдерасу… С каждым шагом он становился старше.
Рагдар тепло улыбнулся ему, как всегда улыбался, когда был жив:
– Тебе давно пора повзрослеть. Почему ты еще на детской площадке?
– Мимо Нартора не пройти. Они, – Вальдерас кивнул на Мортена и Каллеату, – они говорят, что помогут, если выберу, с кем идти к концу… Что без них никак. И я не знаю, кого выбрать, они оба меня пугают.
– Снова выбирать из них? Ты всю жизнь выбирал то одного, то второго. Приглядись!
У Мортена, Каллеаты, Нартора, его дружков – у всех было лицо Вальдераса.
– Ты полагаешь, что, в очередной раз выбрав тень, пройдешь Путь? – снова улыбнулся Рагдар.
Вальдерас растерянно переводил взгляд с одного своего лица на другое…
– Когда поймешь, ступай на Путь демиурга. Тени не лгали – смертные не возвращались с него живыми. Мне ж пора.
– Рагдар, стой! Прошу, не оставляй меня снова! Я так… я так виноват! Я каюсь! Тогда, в День Воцарения Двоих из Шести, была не ошибка, не случайность… Я так сожалею, так… – Горло перехватило от чувства невосполнимой утраты, и он не закончил фразу.
– Я буду ждать тебя в начале, если сделаешь верный выбор. Не ошибись в этот раз – Голос Рагдара еще звучал, когда Вальдерас проснулся.

* * *

От чтения новостей Сафирет отвлек телефон.
– Госпожа Шандэ? – узнала она университетского секретаря. – Вас вызывает господин Манфрус, прямо сейчас, безотлагательно!
– Но… мне небезопасно в город…
– Ситуация чрезвычайная, и господин Манфрус настаивает!
Ехать по городу было страшно, а оставаться дома невыносимо: от Риемо и Арьетты не было новостей, и воображение живописало страшные картины их участи. Все же лучше поехать, хотя бы ради того, чтоб не терзаться неизвестностью: хотя акции против аэдов принимали неслыханный со времен распада Шестимирного Ульма масштаб, случаев насилия не наблюдалось.
Сафирет поспешила в университет.
Там шумело людское море. Женщины, мужчины, транспаранты, выкрики… Военные оцепили здание, не позволяя толпе прорваться, один из офицеров Саргата призывал людей разойтись. Проталкиваясь к проходной, Сафирет скользила глазами по транспарантам: «Аэды, верните звезды!», «Покайтесь!», «Долой ублюдочные руны!», «Руны принадлежат демиургам!», «За запрет аэдического непотребства!», «Свободу Ревьену Каллопусу!».
– Девушка! Университет закрыт, занятия отменили! – сообщил охранник.
– Я старший лектор, меня вызвали, – Сафирет показала преподавательское удостоверение.
Миновав охрану, она прошла в деканат. Там уже собрались декан, известные мастера аэдческого искусства и еще несколько незнакомцев.
– А, госпожа Шандэ, мы ждали вас! – обрадовался ей декан. – Перейдем к делу. В Промышленной палате на первом этаже появился альгирдовый портал Шести. Вероятно, утром. Вечером его еще не было, впрочем, как и… кхм… многого другого. И к нему по проспекту Славы Антариона от Заречного храма протянулась альгирдовая дорога. Нам необходимо изучить этот феномен.
– Но, господин Манфрус, чем я могу быть полезна? Я про альгирд знаю не больше, чем геологи…
– Никто и не предлагает вам самостоятельное исследование. Мы все перейдем на ближайший к Промышленной палате портал, а оттуда под охраной Адарата отправимся в здание. Как только появятся первые сведения о природе явления, вы запишете на камеру согласованное с Адаратом сообщение.
– Но почему я, господин Манфрус? – удивилась Сафирет. – Почему не секретарь университета или Адарата?
– Весь Антарион вас знает после истории с исчезновением: вы основали благотворительную организацию, спасаете детей и ради любви к универсалу отказались от аэдического искусства, но разбираетесь в нем. Это дает нам возможность донести до зрителей квалифицированное мнение, не подливая масло в огонь. Сами слышали, что аэдов винят в исчезновении звезд.
– Главное, не в исчезновении денег, остальное поправим! Госпожа Шандэ, мы знакомы заочно – через господина Таэрдоса. Эх, поднял он на уши все мое ведомство, да и меня тоже, когда вы пропали! Сейден Олларио! – и полный лысеющий человек лет пятидесяти подчеркнуто галантно поцеловал ее руку.
– Господин Олларио?! Вы лично?!
– Хаос такой, что передоверить управление некому. К порталу, господа, пока, чего доброго, не исчезло небо!

* * *

Они перенеслись на портал в нескольких метрах от главного подъезда Промышленной палаты. Поднимаясь по бордово-гранитным ступеням, Сафирет окинула взглядом тревожно гудящую толпу по сторонам альгирдового пути, в который превратился проспект Славы Антариона. Люди размахивали транспарантами, молились, глазели, снимали…
Директор Промышленной палаты лично проводил их к проявившемуся порталу. Альгирдовый путь протянулся к нему и в самом здании, его огородили: говорили, что в Ярмионе пропала целая экспедиция, рискнувшая пройти непосредственно по альгирду.
– Вот, – указал директор на руны Шести. – Охрана заметила во время утреннего обхода перед открытием.
Мраморные плиты пола оставались гладкими, без единой трещины, словно портал и альгирдовая дорога к нему были частью единого мозаичного замысла.
Сафирет под действием внезапной догадки присмотрелась в поисках ксантийской руны и, изучая знаки, вступила в круг… Точно, вот она!
Сафирет уже хотела поделиться с господином Манфрусом открытием и рассказать ему все, что ей известно, но, подняв голову, не увидела ни спутников, ни сводов, ни стен. Все терялось в мерцающей зеленой дымке, и альгирдовый путь тянулся в ядовито-зеленую даль, как будто портал находился вовсе не в помещении…
– Госпожа Шандэ? Рад приветствовать!
Перед ней стоял господин Силлагорон…

* * *

Сон не повторялся, царское чутье замолкло. Днем Вальдерас привычно разыгрывал царскую роль, но мысленно слово за словом повторял разговор с Рагдаром…
Тени… Двойники… С кем пойти? Кровь или слово? Которую из теней ты выберешь? Выбрать тень? Ты и так всю жизнь шел за тенями…
Движимый наитием, будто он уже знает больше, чем понимает, Вальдерас спустился в недра дворца, к тому порталу, в который при строительстве Ксантии вписал руну Мортена, самую сложную из всех рун Атальпас.
Проведя ладонью по рунам света, он снова вгляделся в десятки черт. «Эти руны не для перемещения в пространстве. Ты согласишься до конца дней чаровать руны людей, не познав всевластие демиурга?»
Он вспомнил первую свою руну – Таф. Грубую, рожденную детской обидой и бессильной злостью. Время чаровать свою последнюю руну – руну Демиургов.
Он успокоил дыхание, закрыл глаз и внутренним зрением вперился в давно затверженные черты. Но они не обретали значения, и дхармы не меняли привычные траектории. Вальдерас вздохнул: «Завтра. Продолжу завтра», – и отправился к себе.
Сон не шел. Вальдерас развернул свиток, думая еще раз начертить не поддававшуюся разумению руну, – и неожиданно для себя начертил знак Всадника. «Как такое могло получиться?» – пробормотал он. Знак разгорался зеленым. Стены царского теуна раздвинулись и растаяли, открыв слабо фосфоресцирующую зеленым пустыню, прочерченную альгирдовой дорогой, такой же, как во сне. Впереди на детской тренировочной площадке разминался Нартор с дружками.
– Я предвидел, что ты не откажешься от всевластия демиурга, – вместо приветствия произнес Мортен.
– Я сплю?
– Демиурги не видят различия между снами и явью. Ты в начале Пути демиурга. Ты не Воплощенный и не проводник Воплощенного, ты умрешь, если вздумаешь идти по нему сам.
– И как мне быть?
– Позволь мне стать твоей тенью. И, пройдя Путь демиурга, ты воплотишься Создателем, самым могущественным существом в одной из возможных вселенных…
– Сын Смерти лжет, лжет как всегда! – ядовито рассмеялась Каллеата. – Создатель жив, и он стал Господином Запределья. А ты, сын мой, ты даже не Воплощенный! Если ты выберешь сына Смерти, то станешь бледным подобием Воплощенного, чуть сильнее смертного заклинателя.
– Тогда зачем ему?
– Не хочет сгинуть, открывая портал для Четверых. А Двое из Шести уже воплотились!
– Чего хочешь ты?
– Идем со мной! И мы всегда будем вместе, в одной стае, бессмертные. Время, жизнь, смерть, явь и сон потеряют значение!
И Вальдерас вспомнил. Вспомнил тринадцатилетнего изгоя, который бросил вызов безжалостному вожаку всех высокопоставленных детей наместнического дворца и в одиночку выбрал царский путь.
«Я уже был безымянным воробьем, и царем царей тоже. Они мои тени, мои двойники. Выбирать между ними, не понимая ни их устремлений, ни даже смысла их противоборства? Да и зачем выбирать хозяина, если не хочешь служить никому?»
Вальдерас, не обращая больше внимания на тени, вступил на Путь…
– Ну уж нет! – оскалилась Каллеата. – Или с одним из нас, или сгинь!
И Каллеата рассыпалась стаей воробьев.
– Или с одним из нас – или сгинешь в начале, а не в конце! – Всегда невыразительное лицо Мортена злобно исказилось. Он вскинул ладонь, на которой холодно разгоралась руна.
Внезапно антрацитово-безвоздушное небо, подсвеченное снизу альгирдом, затянулось тучами, как в Ханшелле… Мортен в недоумении поднял к нему взгляд. Задул и усилился ветер.
– Прочь, тени! – Голос отбросил и Мортена, и воробьев.
Рядом с Вальдерасом стоял Рагдар.
– Дойди до конца Пути.
– А что в конце?
– Конец истории царства. И твоя смерть. Тени не лгали.
– Если и так умру, зачем им убивать меня сейчас?
– Во Вселенной прибавилось тени и убавилось жизни. Тени ждут гибели Кэлидарры, чтоб вобрать в себя ее дхармы и наконец-то стать плотью. Стервятники.
– А я им могу помешать?
– Да. Пройди Путь демиургов раньше и принеси царскую жертву. Все сущее откликнется на твой зов.
– А как же они? Они не пустят меня, – Вальдерас кивнул на Мортена, на растущую, как туча, птичью стаю, которые приближались к ним.
– Я их задержу, но ненадолго. В этом мире чужой я, не они, не то что в долине у Трех Рек. Тебе придется принять конец в одиночку, без свидетелей и тризны.

* * *

Когда власти поняли, что только их воля может сдержать апокалиптические настроения и хаос, на помощь регулярной армии и сотрудникам Саргата призвали добровольцев. Рейнас Биард был в числе откликнувшихся. В первые же сутки «зажжения альгирда и погасания звезд» он проявил себя юношей толковым и расторопным. Ему вверили двадцать человек добровольцев, служебный ярко-оранжевый жилет, свисток и поручили следить за порядком в многокилометровой очереди желающих поклониться порталу Шести в Промышленной палате.
Во внутреннем кармане куртки завибрировал телефон.
– Рейнас, ты сейчас смотришь визор? – это была мать Риемо.
– Добрый день, госпожа Таэрдос. Я у Промышленной палаты…
Она всхлипнула.
– Только что по Первому Антарионскому передали, что в долине у Трех Рек пропали без вести триста пятьдесят девять человек, приехавших на раскопки в Заречном храме. Показали списки пропавших… Среди них, – голос госпожи Таэрдос задрожал, – среди них – Ри. И Арьетта.
– Как Ри и Арьетта? – похолодел Рейнас.
– Мой сын пропал без вести! И Саф… Она вчера ушла в университет и до сих пор не вернулась. Сама недоступна, в университете не отвечают… Я звонила Олдеру, но он тоже. Наверное, на службе. Рейнас, мне нужна помощь!
– Рассчитывайте на меня, госпожа Таэрдос!
– Я встречаюсь с родителями Арьетты через час на Сайтэррском вокзале около Ульмионского портала. Помоги выяснить все подробности у следствия. Я… Сам понимаешь, в каком я сейчас состоянии, а ты умеешь с ними разговаривать!
– Конечно, я с вами! Через час встречаемся!

* * *

Портальный сектор Сайтэррского вокзала перекрыли. Взвод антарионской гвардии охранял дежурных аэдов. Перемещения через порталы то разрешали, то запрещали. Но родственников пропавших без вести в Ханшелле после небольших проволочек пропустили.
На Ульмионском вокзале тоже царил хаос. Разобравшись, кто они и зачем прибыли, служащие препроводили их в центральное отделение Саргата, где велось следствие по пропажам в Заречном храме у Трех Рек.
Секретарь в Саргате сообщил, что пропали только туристы-стратеги. Показания единственного свидетеля – аспиранта Ханшеллийской исторической академии Нирмана Арране – больше походили на бред, чем на свидетельства, и его в состоянии глубочайшего стресса временно поместили в психиатрический стационар.
Дознаватель назначил встречу с госпожой Таэрдос на следующий день. Рейнас проводил ее до гостиницы, а сам отправился бродить по Ульмиону. Здесь царило то же напряжение, близкое к взрыву, что и в Сайтэрре. Проповедники, митинги, оцепления, тревожные слухи…
Погруженный в размышления, Рейнас и сам не заметил, как оказался в очереди на поклонение порталу в том храме, где они с Олдером несколько месяцев назад нашли Даэрру. Впрочем, бродить ли по городу или стоять здесь – разницы не было.
Когда подошла его очередь, он не преклонился перед порталом, как требовали стихийно придуманные ритуалы. Вглядываясь в портальный круг, Рейнас вдруг заметил, что руна Защитника, не покидавшая его во снах с двенадцати лет, горела не зеленым, а красным светом. Он огляделся, пытаясь понять, что думают об этом другие люди, но никто как будто не обращал на данный факт внимания. Это было очень загадочно. Под возмущенные выкрики он перешагнул внешний контур круга…
– Господин Биард?
Рядом стоял человек лет сорока. В темно-русых волосах уже пробивалась седина, но осанка и стать свидетельствовали о здоровом образе жизни; можно было бы сказать, их владелец выглядит молодо, если бы не усталость, которую излучали глаза.
– Меня зовут Оруба Матар…

* * *

Ярмион гудел. Храмовые руины стали городским центром. На запад пролегла альгирдовая дорога. По последним новостям, в других мирах альгирдовые дороги соединяли древнейшие храмы Шести и Заречные храмы. В Ярмионе же Заречный храм не сохранился, и дорога обрывалась, как перерезанная лента. О паре таких же обрывов сообщали из Карагора и Мильгены.
Аэды Ярмионского университета аэдического мастерства снарядили научную экспедицию, чтоб исследовать альгирдовый путь. Скрупулезно изучая каждый сантиметр, они дошли до конца и… сгинули. Свидетелей не было, объяснения случившемуся давались самые невероятные. Но из-за нарастающей религиозной истерии одним из самых популярных стало предположение, что Шесть призвали аэдов к ответу за ересь, забрав живьем в Извне.
«Даже архаические термины вспомнили», – думала Клеана, сидя в электромобиле Леоры. Они ехали на западный берег Ярмины.
Все правоохранительные и военные силы мэрия Ярмиона бросила на охрану порядка. Начальник отдела по поиску пропавших без вести позвонил Сейману и попросил помощи добровольцев в поисках как в воду канувшей экспедиции аэдов:
– Дознаватель в одиночку не справится, дело, сами понимаете, какое… А усилить его некем, видите, что творится в городе!
И теперь поисковики и дознаватель собирались на западном берегу Ярмины, там, где обрывалась оцепленная службами альгирдовая дорога.
– А, вот и наши кинологи! – Сейман уже развернул кипучую деятельность. – Точка входа локализована на редкость точно. Если они… кхм… остались в нашем мире, шанс найти их высок.
После согласования плана Клеана дала Лессе команду «Искать». Поблизости, как обычно, держался Дейн, следивший за направлением движения, пока Клеана была сосредоточена на собаке. Лесса уверенно двинулась по прямой, где пролегала бы дорога, если бы не обрывалась.
Несколько десятков метров по хоженому приречному лесу – и перед Клеаной выросли менгиры, окрашенные зеленоватым отсветом. Их она никак не ожидала увидеть. В окрестностях Ярмиона Заречный храм был уничтожен в период распада Шестимирного Ульма.
– Дейн! Дейн! Ты видишь? Дейн?!
Лесса настойчиво вела к менгирам. Клеану пробрал мороз: ее сон в сархе начинался так же…
Менгиры возвышались по кругу, в центре которого зеленел альгирдовый портал. Лесса добежала до него и уселась.
– Ко мне!
Лесса выжидательно склонила голову набок.
Клеана окинула взглядом наивно-свежую зелень деревьев – Дейна не было. Она уже знала, что здесь нет никого, что события в сархе в руинах Шести были не сном – и очень скоро от нее потребуется вся ее воля, вся интуиция, чтобы выжить… Приняв неизбежность того, что должно случиться, Клеана ступила на портал.
– Здравствуйте, госпожа Дорран!
Перед ней стоял человек, портретами которого были увешаны все стены дома тетушки Альти. Огненноволосый Агнеда Руквола собственной персоной.

Конец эпохи

– Господин Велларион, прежде всего поздравляем вас с освобождением!
– Благодарю! Но, к сожалению, пока что только ханшеллийское правительство понимает значение служителей Атальпас. Очень надеюсь, что и правительства остальных пяти миров разделят с нами это мудрое понимание. Особенно мои пожелания касаются Антариона: желаю скорейшего освобождения господину Ривьену Каллопусу.
– В своих выступлениях, проповедях и статьях вы настаиваете на запрете аэдического искусства.
– Совершенно верно. Вальдерас, движимый гордыней, внушенной Господином Запределья, заменил халитов аэдами, великие руны демиургов, доступные лишь Воплощенным, – примитивными человеческими. И вот результат: прошло чуть больше двух тысячелетий – и грянули последствия, которых не ожидала наша отступившая от божественных законов цивилизация.
– Но, вероятно, вы не имеете в виду абсолютный отказ от человеческих рун, вы лишь хотите ограничить сферы их применения?
– Надеюсь больше никогда не услышать столь малодушные речи в студии организации, позиционирующей себя как преданную Атальпас. Не бывает праведности наполовину или на четверть. Так же, как и преданности.
– Но ведь порталы – это единственный известный способ сообщения между мирами. Все миры будут изолированы друг от друга! Экономика, политика, личные связи – вы предлагаете поставить под удар всё!
– Я пожертвовал одной кровной внучкой – и был готов принести в жертву вторую, безропотно! Вы полагаете, что человек вроде меня не пожертвует единством Шестимирной Конвенции?! Да, до Вальдераса жертвы требовались лишь от царей! Атальпас защищали свое творение от Запределья ценой лишь царской жертвы. После того как Вальдерас извратил вселенский порядок, пожертвовать придется всему человечеству – и прежде всего общим информационным пространством Шести миров.
Из интервью господина Литануса Веллариона на канале Шестимирной общественной организации «Колокол памяти». 

Мужчина и женщина, ступавшие по Пути демиургов, не отбрасывали теней.
– Что происходит, господин Силлагорон? Где мы?
– Начну с момента, как мы расстались. Мы с господином Мао исследовали необычайную ксантийскую портальную руну.
– Да, господин Мао мне ее показывал! Она не входила в словарь древнеульмийских аэдов, но и среди сохранившихся рун Шести ее не встречали.
– Вернувшись к себе, я размышлял о том, что исчезновение господина Фельтауза как-то с ней связано. Меня лихорадило, как будто я стоял на пороге великого открытия…
– И вы хотели ее снова начертать, но вместо нее начертали Всадника…
– Вы сами подобное испытали. Вспоминаете? – улыбнулся Силлагорон. – Мортен никак не предполагал, что вы ступите на Путь так не вовремя и без проводника.
– Не вовремя?
– Преждевременно. Ваше время сейчас, когда Путь демиургов явлен Шести мирам, и не в одиночестве, а с проводником, со мной…
– Так где я пропадала три месяца, господин Силлагорон?
– Ксантийская руна в сочетании с рунами света призывает Всадника, который переносит из Кэлидарры, одной из возможных вселенных, в мир Извне. Вы, будучи сильным аэдом, зачаровали руны в нужной последовательности. И Всадник невольно перенес вас на Путь.
– А как я вернулась?
– Всадник, конечно, лишь руна, она не может не сработать, когда ее чаруют. Но это самая невероятная руна, которую можно вообразить: у нее есть имя. Есть разум. Он называет себя Мортен. Он не мог вас не перенести, но призвал Пса Хранительницы, чтоб вывести. Время Пути течет отлично от времени Кэлидарры, одной из возможных вселенных, поэтому в Антарионе прошло три месяца, пока вы были здесь.

* * *

– Итак, нарисовал я Жнеца, господин Мао, сижу – и думаю: это ж Силлагорону на смех! Я, мастер аэдического искусства, чертаю Жнеца, как последняя гадалка! Но пока я так сидел, возник портал! Прямо подо мной! В точности как ксантийский, за одним «но»: без ксантийской руны. Мне почему-то очень захотелось ее вписать. И я начал, представляя каждую ее черту, чаровать. И руна появилась! А вместе с ней мне открылся вот этот Путь! И тут меня осенило, куда делись Руквола и Матар!
– И вы решились последовать за ними?
– Разумеется! Но встретил вовсе не их…
– Меня?
– Нет, господин Мао. Я встретил… Скажем так, призрака. Призрака, потому что он, как тень, просвечивал. Он шел прямо на меня, а мне не свернуть, потому что страшно сходить с дороги. И вот он приблизился и… слился с моей тенью. И мне открылось его имя. Мортен. Мортен слился со мной, стал частью меня. И я с того момента знал, что должен найти вас и проводить до конца Пути, и еще многое другое мне открылось. Но, к сожалению, я все равно ошибся…
– Как же?
– Мне непросто перейти к сути, начну издалека. Господин Мао, если вы хотите, идя по Пути демиурга, выйти в какое-то место или время Кэлидарры, одной из возможных вселенных, если хотите найти человека, вам достаточно его представить… Попробуйте!

* * *

Сафирет представила Риемо. Ничего не случилось.
– Не так, госпожа Шандэ, – улыбнулся Тарус. – А так, словно вы чаруете руну.
Сафирет стала оживлять воспоминание за воспоминанием. Вот их первая встреча – и чувство счастливой обреченности, что им суждено быть вместе… Вот их первый поцелуй, первая ночь, вот больница… Вот «Легда Саорра», череда выходных и будней, в которых стало что-то неуловимо, но неумолимо меняться… И вот руна госпожи Каллеаты, не похожая ни на ксантийскую, ни на ту, которую украл воробей в больнице… Мерзкая руна, словно вобравшая в себя все необдуманно сказанные и несказанные слова, все ссоры, все минуты, когда ни один не хотел уступить другому, когда что-то стало меняться в ней, в нем – в них обоих…
Силуэт Риемо проявился сквозь зеленую дымку внезапно. Он был размыт, как если бы Сафирет смотрела сквозь слюду.
– Получилось? – догадался по выражению ее лица Силлагорон.
– Очень странно! Я увидела мужа, будто он на воробьиной упряжке… Это ведь метафора, да?

* * *

– И вот, господин Мао, наверное, по неопытности я представил вас не очень четко, и… Мне трудно признаться.
– В чем, господин Фельтауз?
– Знаете, я ведь никому не хотел навредить… Так вот, когда мне показалось, что я вас вижу…
– Но ведь так и было, разве нет?
– Да, конечно… – Фельтауз замялся, но решительно продолжил: – Все равно не смогу с этим жить, если промолчу. Выслушайте – и делайте со мной, что хотите. Так вот, мне показалось, что я вижу вас. Я поспешил выйти к вам, я ведь всегда спешу, привычка у меня – спешить, уродился я таким! А это оказались не вы… И я видел, как электромобиль врезался в столб… Боюсь, что-то дурное по моей вине случилось с кем-то…
– С братом… – хрипло ответил Олдер.
– Мне жаль… Я поспешил представить вас четче… И вот теперь вы на Пути демиурга…

– Я понял, госпожа Дорран, как преодолеть границы известной вселенной, я понял, как мы заблуждались, полагая руны Атальпас бессмысленными!
– Но что, что именно вы поняли? – Речь Агнеды завораживала, он говорил так, что все в мире теряло значение, кроме его слов.
– Мы называли Кэлидарру «одной из возможных вселенных» так часто, что эти слова потеряли для нас смысл. Ключ к рунам Атальпас все время лежал под рукой, но мы его не замечали!
– То есть мы не задумывались, что есть и другие возможные вселенные, в которых вероятны другие начертания…
– Именно! Вы выразились примитивно, но верно! – ликующе согласился Агнеда.
– Тогда, господин Руквола, может, вы объясните мне одно происшествие… Я, кажется, уже бывала в подобной реальности…
– Ну конечно же! В моменте гибели Создателя! Когда Создательница породила Мортена, точнее руну, надеясь вернуть своего возлюбленного! Вы наблюдали эти события в доступных вашему разуму образах.
– Но как я попала в то место и в тот момент?
– Дело в госпоже Шандэ, которую необходимо было вернуть в Антарион. Вывести из Извне ее мог лишь Пес Хранительницы. Ей, – Агнеда кивнул на Лессу, – проще, чем людям, услышать Зов Тени и найти проход между Кэлидаррой и Извне.
– Но там, – Клео сделала ударение на «там», – Лесса все время была со мной! И этот спектакль, в котором я участвовала…
– Отбрасывающих тени много, а теней еще больше, – пожал плечами Агнеда. – Кто разберется в их игре, да и надо ли смертным в ней разбираться… Главное, госпожа Шандэ в тот же день объявилась в Ярмионе, а не в Сайтэрре, не так ли?

* * *

– Господин Матар, вот вы говорите, что ксантийская руна прописана только на одном ксантийском портале, что ее нет ни в словаре аэдов, ни в словаре Шести. Но Олдер же нашел ее в ульмионском храме!
– В мою бытность ее не было ни на каких порталах, господин Биард. Но, думаю, объяснение есть. Каждый из четырех проводников вписывал в портал, открытый Всадником, эту руну. И только потом открывался Путь. Вероятно, каким-то образом в Кэлидарре, одной из возможных вселенных, она проявлялась на храмовых порталах. И, вероятно, благодаря этому вы смогли ступить на Путь.
– Мне кажется, я как будто не в первый раз здесь… В ту ночь, когда луна… – Рейнас не договорил, перед мысленным взором вновь возникли фигуры юноши и девушки, которых он не успел прикрыть щитом.
– Луна – это символ из языка Защитника и Защитницы. У вас нет руны Воплощения, и Защитник в ночь свечения альгирда искал возможности сблизиться с вами.
– Защитник?
– Признайтесь, что есть одна руна Шести, которая завораживала вас с малолетства. Ее вы видели во снах, и она привела вас к порталу. Руна Защитника.
– Руна, Защитник… Я не понимаю, господин Матар.
– Мы пришли. Я думаю, что он объяснит лучше.
Дорога заканчивалась огромным порталом, в центре которого кипел темно-зеленый туман. На нем, как на тверди, стоял человек, и глаза его светились альгирдом. Рейнас узнал его – это был незнакомец, назвавшийся Мортеном в ульмионском храме. Портал окружили Сафирет, Клеана, Олдер и еще трое…

* * *

Вальдерас не оборачивался. За спиной гремели разряды молний, Мортен заклинал руны на чудовищно чуждом человеческому уху языке, звучал птичий угрожающий свист, никак не схожий с воробьиным чириканьем.
Путь разворачивался мировым змеем, обвивавшим Вселенную, пронизывая все ее пространства и времена… Зеленая мгла и безжизненное небо Снов Извне становились прозрачнее, и сквозь их рассеявшуюся дымку проступал Шестимирный Ульм: низкое небо Мильгены, шум волн Карагора, влажно-жаркий воздух родной Ханшеллы…
Альгирд дороги стал ломким и рыхлым, как тающий лед. Ноги увязали глубже и глубже. Каждый шаг давался труднее, чем предыдущий. Путь рассыпался, а с ним и реальность: расходились швы между мирами и в прорехи рвалось Извне. Дхармы, сбившись с орбит, закручивались в смерчи или же разлетались, разреживая ткань бытия. Путь был цепью, связывающей бытие Кэлидарры, время и законы дхарм. Для Теней же он являлся лишь материей, необходимой для обретения собственного бытия. Что им до гибели царства… Царь – тот, кто царство сохраняет.
Чертать руны было нечем, да и остановиться для их начертания на рушащемся Пути не получилось бы. Вальдерас не знал рун Шести, а укротить взбесившийся Путь демиургов человеческими рунами не умел.
Но разве существуют непреодолимые преграды между зодчим и его зданием, между корабелом – и кораблем, между царем – и царством?! Вальдерас, сплавляя разум, волю и чувства, доверяясь наитию, прочертил рукой в воздухе новую руну, повелевая дхармам Пути и Кэлидарры возвращаться в исконные траектории… С каждым царским словом Путь затвердевал, а прорехи в пространстве и времени затягивались… Вальдерас шел, заклиная царство, вкладывая в каждое слово чувства и волю, волю к жизни, к продолжению…
Вальдерас не знал, что после ухода из мира людей он стал мифом, не слыхал легенд о своем возвращении, не подозревал, что с того момента, как он начертил руну Жнеца, человечество длило историю две с половиной тысячи лет. Царь шел по Пути, соединявшему все времена Кэлидарры, с мгновения, когда дхармы из чистой энергии начинали обретать тяжесть материи.
Вальдерас миновал темную эпоху, когда люди еще не укротили огонь, дошел до родного Ульма, а миновав его, дивился стеклянной архитектуре и не узнавал многих устройств и приспособлений. Но люди по обеим сторонам Пути приветствовали то ли царя, то ли бога: «Ауберат, Вальдерас!»
И вот последняя часть Пути – Антарион. Вальдерас обессиленно упал на колено.
– Ауберат, Вальдерас! Ауберат, Вальдерас! – донеслось до него.
Впереди он увидел зеленый световой столп. Чем бы он ни был, он знаменовал, что история царства истекала.
– Ауберат, Вальдерас!
Силы думать, чувствовать, осязать иссякли, он почти оглох и ослеп, на попытку подняться и продолжить Путь тело отозвалось болью во всех членах. Но еще оставались силы на биение сердца, на связь дхарм в его теле… «У меня есть то, чего нет у Теней, – мое бытие. Дойду…»
– Ауберат, Вальдерас!
Он рывком поднялся и продолжил свое последнее шествие по царству: и теперь, заклиная дхармы, черпал силы из собственного тела и с каждым звуком чувствовал, как его бытие переходит в слова, в волю, в Путь. Он переставал быть, он растворялся в нем, как зодчий растворяется в соборе, музыкант – в музыке, поэт в стихах, корабел – в корабле. Он становился Путем…
Световой зеленый столп, знаменовавший конец, приблизился. Путь обрывался. Здесь завершалась история – людей, Вселенной, жизни.
Путь продолжится… Для тех, кто хочет жить, дышать, строить корабли и дома, писать музыку, любить женщин и зачинать детей, для тех, кто властен царствовать и, когда вновь придет время, раствориться в творении, чтоб продлить историю, новую, иную историю людей…
В угасающем разуме родилась последняя руна, руна, недоступная даже демиургам. И он стынущими губами зашептал заклятие, наполняя ее жизненной силой, которая еще позволяла ему дышать… Руна ослепительно вспыхнула, как вселенная в момент рождения… Царь – тот, кто длит свое царство…
– Царую, – наконец по праву ответил он умирающему Нардху.
Путь расстелился дальше. Световой столп погас.

* * *

Сафирет видела вовсе не Мортена: перед ней на дымящемся зеленым портале стоял Риемо. И глаза его были теплыми, как тогда, когда они лежали в снегу под крыльями Хранительницы.
– Ри! Ри, любовь моя! – бросилась она к нему.
– Саф, стой! – закричала Клеана.
Но та не слушала. Не замечая больше фантастичности происходящего, она мечтала лишь об одном: все вернется, все будет как раньше! Что с того, что ей недавно казалось, что их домашний мир трещит по всем швам?! Они с Риемо созданы друг для друга, им суждено всегда быть вместе!
– Ри! – Она уже хотела броситься ему на шею, но Мортен мягко от нее отстранился:
– Нет, Создательница. Нет. Я всего лишь руна, я иллюзия, которую ты же и создала.
– Но как же? Ты – Ри, у тебя его волосы, его лицо, губы…
– Рядом с тобой. Ты свет – а я лишь отражаю его.
– Не верю! Не принимаю!
– Ты сотворила меня из больных чувств, Создательница, чтоб убедить себя в том, что Создатель еще с тобой.
Мортен-Риемо умолк и напряженно вслушался. Его лицо стало встревоженным.
– Двое уже рядом. Руны Воплощения Четырех из Шести пропали еще до начертания моей руны, – обратился он к окружившим портал людям. – Я – путь к Воплощению, к единению вас с демиургами. Слившись с ними, пройдя по Пути демиургов, станете богами. Прощайте.
– Ты… ты уходишь? – потерянно спросила Сафирет.
– Можно сказать и так… – улыбнулся он.
И Мортен начал чаровать, из горла его вырывались звуки то ли молитвы, то ли заговора, то ли проклятия. Он истончался, становился прозрачным…
Сафирет поняла.
– Нет! Нет! – с воем бросилась она к нему снова. – Нет! Не уходи, не покидай меня, я не могу без тебя, Ри! Я запрещаю!
Кто-то схватил ее за руку.
– Это не Ри, Саф! – рядом стояла Клеана. – Это иллюзия, созданная тобой!
Сафирет не чувствовала ничего, кроме нутряного жжения, кроме пламени, в котором гибло все, чем она дорожила и жила…
Мортен превратился в светящуюся тень, а потом исчезла и она. Над порталом сияла альгирдовым светом огромная руна Всадника, развернутая в трех измерениях, известных человечеству Кэлидарры, одной из возможных вселенных. Пылающие ее грани размывались, превращаясь в световой столп. Из него шагнули четыре тени. Шаг, еще шаг… С каждым шагом их лица прорисовывались четче – Сафирет, Олдер, Клеана, Рейнас… Только глаза их были альгирдовые.
Клеана, как на арене ярмионского храма, ощутила себя бессильным наблюдателем. Это конец, поняла она – их волю, их разум подчинят силы, природа которых за рамками человеческого понимания. Клеана хотела закричать, предупредить, убежать – но голос, тело ей не принадлежали… Ее и двойника разделяли еще шагов десять… девять… восемь… Только это и оставалось – отсчитывать шаги до своего конца. Четыре, три… Их взгляды встретились: зрачки двойника, затопленные альгирдом, не выражали ничего, но Клеана читала в них ледяное торжество. Два, один… Лесса по-щенячьи заскулила и прижалась к хозяйке. Клеана закрыла глаза.
Но ничего не случилось. Она решилась посмотреть: столп и двойники исчезли…
– Да что происходит-то?! – нарушил тишину иномирья Рейнас.
Олдер с облегчением выдохнул:
– Я думаю, происходит то, из чего следует, что пора попросить господ аэдов, которые любезно нас сопроводили к этому месту, отвести нас в Антарион.
– С удовольствием, – откликнулся Фельтауз. – Я только что понял, что я кабинетный ученый и эти испытания рун в полях вредят моему здоровью, психическому и физическому…
Силлагорон презрительно хмыкнул, но скорее, чтоб выразить свое отношение к Фельтаузу, чем принципиальное несогласие с ним.
– В самом деле, давайте поищем обратный путь, – рассудил Матар, стараясь не смотреть в сторону Агнеды.
Напряжение спадало, как бывает, когда минует неминуемое и кажется, что самое страшное позади. Но внезапно портал закипел, в точности как тогда, на арене ярмионского храма, когда Клеана увидела Риемо и Сафирет.
– Саф, Агнеда, аэды! – вскрикнула она, не зная, как объяснить, что делать: она помнила, как защищаться, но никто из них не владел рунами Шести.
Из портала вырвалась колесница, запряженная воробьиной стаей, а в ней – Риемо и Арьетта. Глаза их лучились злым зеленым светом…
– Ри?! – В голосе Сафирет звучали одновременно удивление, счастье и облегчение.
– Саф, нет, Саф! – закричала Клеана. – Нет, это не Ри, берегись!
Но Сафирет легко вспрыгнула в колесницу, повиснув на шее у Риемо…
Он торжествующе посмотрел на Клеану:
– Все было бесполезно, Хранительница! Да и кого спасет глупая руна Всадника! Вы поплатились, понадеявшись на нее!
Колесница нырнула в портал.

Сафирет падала.
Падение казалось бесконечным и превратилось бы в полет, если бы далеко внизу не угадывались острые ребра гор… Она падала спиной, неумолимо подчиняясь гравитации… Сафирет знала, что это конец, перед глазами ее застыло искаженное ненавистью лицо Риемо, и она чувствовала бестрепетную руку, толкающую ее в грудь… Из неосязаемого мира Извне, из воздушно-облачного мира иллюзий и снов она падала на бритвенно-реальный камень.
Конец любви, нежности, снегу, в котором они утопали, небу за березовыми ветвями, конец тщательно продуманным планам и нечаянным радостям, конец всему, что казалось предрешенным и вечным… Звезды крыльев Хранительницы угасли. Она никогда не заглянет в его глаза, он никогда не улыбнется ей в ответ.
Ощущая спиной холод взрезываемого воздуха, Сафирет считала: один, два, три… До скольких она успеет досчитать, когда спина коснется камня? Конец…
– Кто ты? – внезапно услышала она. Рядом парила птица с человеческой головой, а лицо ее было отражением лица Сафирет…
Падение ускорялось, чем ближе к скалам – тем быстрее…
– Кто ты? – вновь спросила птица. – Кто ты?

Календарь Антариона

Антарионские месяцы до сих пор сохранили древнеульмийские корни. Антарионские патриоты, от членов освободительного движения до националистов, предпринимали попытки переименовать месяцы так, чтоб они «отражали исконные язык и культуру», но ничего не вышло. Прижились только два исконных антарионских названия: рицан и тайный канорт.

Зима

Рицан (декабрь) 
Название образовано по модели древнеульмийского языка от имени великого стратега Каоры Риццу, с которым Антарион связывает свою политическую независимость.
Саоран (январь) 
«Саор» – указующий, царский. В память о присоединение Антариона к Шестимирному Ульму.
Кшарат (февраль) 
«Кшар» – единый, один (ср. с именем старшей сестры Ассанты – Кшаран). Название относительно современное, хоть и восходит к древнеульмийскому корню. Появилось как память о присоединение Антариона к Шестимирной Конвенции, созданной при посредстве Каоры Риццу.

Весна

Сарх (март) 
вол
Синар (апрель) 
сев
Иртх (май) 
карп

Лето

Кшат (июнь) 
поворот
Пирритх (июль) 
палящий
Агарр (август) 
жатва

Осень

Тайный канорт (сентябрь) 
Месяц назван в честь создания антарионской письмености, которая до распада Шестимирного Ульма выполняла роль тайнописи, а после стала основой антарионского алфавита. В отличие от ульмийской письменности, являлась не иероглифической, а буквенной. Канорт – изначально имя собственное, предположительно – создателя письменности.
Хиршат (октябрь) 
Выход
Ханнитх (ноябрь) 
засыпающий

Календарь у антарионцев появился после экспансии Вальдераса: Древний Ульм принес в Антарион земледельческую культуру, а с ней и потребность в календаре. Заимствование древнеульмийских названий объясняется влиянием древнеульмийской культуры.
Названия месяцев ханшелльского календаря, кроме трех (Рицан, Кшарат и тайный канорт), те же самые, что и в антарионском, поскольку древнеульмийский календарь лег в календарную основу современной культуры обоих миров.

Древние тексты

Древняя культура породила тексты, которые легли в основу современной культуры всех миров Кэлидарры так же, как «Илиада» или «Махабхарата» стали основаниями европейской культуры.

Священный Гальдар 
Священный текст древности во всех шести мирах.
Авторство приписывается мифическому пророку Кшартару из Ханшеллы. Он считался воплощенным Создателя. Древние считали, что он передвигался по порталам Шести и нес их учение во все Шесть миров Кэлидарры, одной из возможных вселенных. Именно поэтому в отличие от современных ученых древним бы вовсе не было странно, что тексты и топонимика, связанные с Шестью, совпадают во всех Шести мирах, хотя между ними до Вальдераса не было сообщения.
Из-за того что Вальдерас уничтожал все книги, желая сохранить лишь идеологически нужный ему текст «Мечта и меч Кшартара», текст Гальдара, который бы считался однозначно подлинным, не сохранился.
В эпоху Вальдераса Гальдар существовал на древнеульмийском языке. В настоящее время все школы Атальпас переводят книгу на современные языки. Канонического текста пока что нет.
По сути, Гальдар  – это свод текстов на разные темы, начиная космогоническими и эсхатологическими мифами, заканчивая житейскими предприсаниями. Написан в стилистике исландских саг: основное повествование ведется прозой, но отдельные строки, например заклятия рун, даются поэтически. Эти вставки называются «арсы» (ед.ч. арс).

Талассат 
Древнеульмийский комментарий к Священному Гальдару. Его имели право читать только халиты, тесситы и цари. До наших дней эта книга не дошла.

Кодекс ульмийского воина 
Древнеульмийский текст, регламентирующий в эпико-дидактической форме поведение воинского сословия. Сохранился до наших дней.
Известно, что в ряде случаев противоречил Священному Гальдару. Современные специалисты по древней истории считают, что противоречия между Гальдаром и Кодексом отражают противоречия между жреческим и военным сословиями.

Мечта и меч Кшартара 
Поэма Рагдара Кханка. В ней Рагдар переосмысливал содержание Гальдара таким образом, что пророк Кшартар являлся воплощенным не Создателя, но Вселенной. Впервые в истории философии была поставлена проблема о происхождении и роли человеческого разума.

Религиозные культы Древнего мира

Культ Шести (Атальпас) 
Шесть (Атальпас)  – это Шесть демиургов, которые сотворили шесть миров и хранят их от своего врага – Господина Запределья. Люди в этом противостоянии играют не последнюю роль, выполняя ритуалы и принося жертвы. Культ Шести играл важную роль в большой политике между государствами, но не в жизни рядового члена общества.
В Шесть входят: Создатель, Создательница, Хранитель, Хранительница, Защитник, Защитница.
Халиты  – это жрецы культа Шести. Жили в городах. Они могли жениться и иметь детей. Старшие сыновья также становились халитами, остальные могли быть свободны в выборе пути с разрешения отца.

Культ неназываемого, но многоименного 
Неназываемый, но Многименный  – бог смерти и покровитель рода, так как именно в его владениях, Полях Вечной Пахоты, обитают умершие предки.
Культ мертвых имел большое значение, так как связь с родом и с предками была неотъемлемой частью бытовой культуры.
Тесситы  – жрецы Неназываемого, но Многоименного. Жили в Заречных Храмах, могли появляться в городах только в дни предков или когда кто-то умирал. Не женились, не имели детей. Тесситом мог стать только мальчик, отданный семьей в жертву Неназываемого, но Многоименного. Обычно это были младшие сыновья. Взрослый человек стать тесситом не мог.
Создали свой язык, который до сих пор не расшифрован. Создали свой календарь, который делит историю Кэлидарры, одной из возможных вселенных, на 12 эпох. Календарь никак не связан с земледелием, а призван предсказать конец истории Кэлидарры, когда на последнюю битву между Господином Запределья и Атальпас явится сам Неназываемый, но Многоименный. В современную эпоху календарь тесситов лег в основу общего календаря, призванного синхронизировать деятельность шести миров.
Животные тесситов  – бегемоты. Как они их укрощают – неизвестно, но бегемотья тесситская кавалерия внушала ужас желающим поживиться за счет богатых тесситских храмов.

Культы Покровителей 
Привычные для нас религиозные мифологические представления, которые развивались от фетишизма до антропоморфных божеств, а в Срединную эпоху Шестимирного Ульма даже эволюционировали в единобожие. Для «Книги аэда» эти культы существенной роли не сыграли.

Древнеульмийский язык

Древнеульмийская культура оказала влияние на все культурные процессы покоренных Вальдерасом шести миров. Древнеульмийский язык стал источником заимствования многих слов во всех языках человечества. Многие заимствования используются в литературных современных языках Кэлидарры, одной из возможных вселенных, до сих пор и уже даже не всегда осознаются как заимствования. Вот список наиболее распространенных корней:

Корень-Агарр (жатва) 
Агарр – август в антарионском календаре.

Корень-Адара (разум, принимающий решения) 
Адарат: есть только в Антарионе. Создан специально как ведомство лучшего друга Серого Тирана Сейдена Олларио.

Корень-Фтальпас 
В древности три значения:
1. Тюльпан
2. Шесть (числительное по числу лепестков тюльпана)
3. Совокупность демиургов, название культа.

Корень-Ауберат 
Приветственный/победоносный клич вроде нашего «Ура», или «Славься», или «Виват».

Корень-Даэрра (благословенная) 

Корень-Иртх (карп) 
Иртх – май в антарионском календаре.

Корень-Кшар (Один, сердце, единый) 
Кшарат – февраль в антарионском календаре.
Кшаран – имя старшей дочери Альманты.

Корень-Кшат (поворот) 
Июнь в антарионском календаре.

Корень-Кэльва («очищение разума», «осознание мира») 
Используется в Антарионе до сих пор в контексте современной молодежной субкультуры.
Кэльв – представитель субкультуры.
Есть теория, согласно которой кэльва и Кэлидарра – однокоренные слова. Но некоторые лингвисты оспаривают единое происхождение и видят омонимию.

Корень-Легда (звезда) 
Легда саора – название поисковой организации Риемо и Сафирет (см. саор).

Корень-Нивера (обвинение) 
Ниверат – государственный институт вроде прокуратуры во всех шести мирах.

Корень-Пирритх (палящий) 
Пирритх – июль в антарионском календаре.

Корень-Ракхим (преображенный) 

Корень-Саор (Царь, указующий) 
Саоран – январь в антарионском календаре.
Саора – указующая.

Корень-Сарга (рука) 
Саргат – институт вроде МВД во всех шести мирах.

Корень-Сарх (волы) 
Сарх – март в антарионском календаре.

Корень-Синар (сев) 
Синар – апрель в антарионском календаре.

Корень-Силтар (небо) 
корень хиршат (выход) 
Хиршат – октябрь в антарионском календаре.

Корень Ханн (сон) 
Ханнитх – засыпающий – ноябрь в антарионском календаре.

Другие сведения о древнеульмийском языке

Одна из грамматических категорий – царский род. Это значит, что ульмийцы не могли не сообщить, принадлежит обсуждаемый предмет царю или нет.
– ан  – окончание прилагательного царского рода. Кшаран: первая царевна. Саоран царский.
– ат  – окончание абстрактных существительных: кшарат, хиршат (применительно к абстрактным решениям).
– итх – суффикс причастия. Ханнитх, пирритх.

Числительные древнеульмийского языка 
В древнеульмийском языке числительные обозначаются не абстрактными цифровыми понятиями, как в нашей культуре (один, два, три), а выражаются образно. В зависимости от контекста одни и те же слова могут быть числительными, а могут быть существительными.
Древнеульмийская система счета шестеричная, что связано с религиозными верованиями: предельное количество демиургов – шесть. Семь – это дурное число, поскольку седьмым становится Господин Запределья, противостоящий Шести.
Древнеульмийские числительные стали частью истории и их изучение не входит в обязательное образование. Их помнят только те, кто изучал древнеульмийский язык.
Большинство людей их не знает, как и древнеульмийское иероглифическое письмо.
1. Солнце/рот
2. Глаза/уши
3. Мужчина, женщина, ребенок
4. Ноги (корова)
5. Пальцы руки
6. Тюльпан атальпас
7. Дом: соединение 3 и 4
8. Две коровы
9. Народ (три дома)
10. Две руки

Календарь Тесситов

Создатель Восходящий 
В современном общем календаре Антарион Восходящий.

Защитник Восходящий 
Карагор Восходящий.

Хранительница Нисходящая 
Ханшелла Нисходящая.

Календарь Тесситов делит эпохи на восходящие и нисходящие 
Хранитель Восходящий 
В современном календаре Сандим Восходящий.

Создательница Нисходящая 
Мильгена Нисходящая.

Защитница Нисходящая 
Нарендис нисходящий. 

Создатель Нисходящий 
Антарион Нисходящий.

Защитник Нисходящий 
Карагор Нисходящий.

Хранительница Восходящая 
Считается, что в конце этой эпохи в Карагарте к власти пришла династия Тарниф, в которой ждали рождения Воплощенной защитницы.

Хранитель Нисходящий 
Сандим Нисходящий.

Создательница Восходящая 
Мильгена Восходящая.

Защитница Восходящая 
По календарю тесситов – последняя эпоха Кэлидарры, одной из возможных вселенных. Начало должно было ознаменоваться воцарением Ассанты над двумя царствами.